Энтони О'Нил - Шехерезада

— Не мое дело спрашивать.

— Но ты наверняка о чем-то догадываешься?

Бедуин старательно подумал:

— Догадываюсь, что вы деньги везете. По-моему, по частям нагруженные на верблюдиц.

— И все это прочел по следам?

— Следы слишком глубокие, а провизии у вас мало. Ступни мягкие, значит, верблюдицы городские. Вы идете из города. Везете деньги.

— Какие деньги?

— Плату от Аббасидов.

— За что?

— За убийство духа.

— Нет.

Бедуин промолчал.

— Уверяю тебя, — повторил Юсуф, — это неправда.

Бедуин равнодушно выслушал заверение.

— Для вас самих было бы лучше, — сказал он. — Если Калави найдет вас с бакшишем для его убийц, то подвергнет невообразимым мучениям. В последнюю очередь выколет глаза, чтоб перед смертью все видели, как он режет вас на куски и вынимает внутренности. — В его тоне звучало необъяснимое восхищение. — Сопротивляться нет смысла. Калави с шести лет терзает людей. Ни один поэт на свете не сравняется с ним талантом.

Юсуф усмехнулся, покорный судьбе.

— И бежать смысла нет?

— Слаще всего дичь, подбитая на лету, — сверкнул глазами бедуин, впервые усмехнувшись в ответ.

Подъехали к узкой расщелине, спустились по крутому склону меж скалистыми пиками к фантастическому бастиону, созданному многовековой эрозией, где в необычно спертой духоте расположился бедуинский лагерь — пять-шесть палаток из верблюжьей шерсти, принайтованные, как лодки, к подветренной стороне склона, суетившиеся у костров мужчины, привязанные к столбам лошади, стреноженные овцы, лаявшие в ямах собаки, столетний колодец в форме подковы… Кругом валялись разные вещи: прекрасные седла, мечи, тюки со специями, ларцы с деньгами, медная посуда, зеркала, скатанные в рулоны ковры и расшитые ткани, благовония, изделия из слоновой кости, драгоценности. В песок были воткнуты длинные пики, украшенные страусовыми перьями, плетеными лентами; на нескольких торчали человеческие головы, одна из которых, недавно отрубленная, скалилась от нестерпимой боли.

Никакой борьбы не последовало — о тщетности подобных попыток уже было высказано предупреждение.

Сподвижники Калави столпились вокруг членов команды, грубо связали всем руки, поставили на колени, погнали, как овец, в светившуюся палатку. Миниатюрный Калави собственной персоной — гроза пустыни, бич песков, — облегчил переполненный мочевой пузырь, стер с лица татуировку, наполнил рот водой, вошел под навес, отдельно на каждого плюнул, швырнул им язык Даниила, который отрезал, прежде чем пуститься за ними вдогонку, уверенно пообещал, что под пытками они признаются, к какому племени посланы, и выбрал первой жертвой оскорбившего его тупицу Маруфа. Вытащил за ухо на середину, выхватил великолепный кинжал с серебряной рукояткой, глубоко вонзил лезвие в нос, прежде чем выкрикнуть первый вопрос.

алиса почти полностью поглотил зыбучий песок, густой, словно паста из асфоделей, и он слышал только летучее эхо криков, дыша гнилыми испарениями от погибшего каравана. Потом ему пришла в голову мысль — он выдернул из своей головной повязки несколько пеликаньих перьев, связал их полоской кожи дикобраза, высунул, наконец, голову, бросил перья на песок поодаль, где они походили на сидящего на земле голубка.

Очень скоро над ним закружил могучий орел, бросился на приманку, схватил огромной лапой кулак Халиса и вытащил его из смертельной ловушки. Птица взмыла высоко в небеса, а Халис изловчился крепко вцепиться в ее лапу, и держался, пока не очутился подальше от предательских песков и звучавшего в ущелье эха, приземлившись на краю бедуинского лагеря.

«Хвала Аллаху, что спас меня и доставил сюда», — сказал Халис, когда орел улетел.

«Аллах тебя действительно благословил, — заметил старый мудрый бедуин, — ибо известно, что орлы спасают лишь праведных».

Но скромный Халис показал изготовленную приманку, объяснив, что спасла его не столько праведность, сколько изобретательность.

Бедуин возразил: «Орлов в наших краях нелегко провести. Ты спасся потому, что занимаешь особое положение в птичьем мире».

И Халис вспомнил почтенного старика заклинателя в башне, который распоряжался небесными птицами, улыбнулся, признал мудрость бедуина, восторженно изумляясь оказанной ему помощью.