Энтони О'Нил - Шехерезада

— Приказ халифа, — отчеканил молодой человек.

— Только-то? — фыркнул Абу-Новас.

— Вставай! — напряженно вымолвил офицер, отводя глаза, ибо поэт опустил руку, почесывая мошонку, как бабуин. — Халиф приказал тебе стихи писать, и сейчас же!

Абу-Новас озадаченно насупился:

— Говоришь, стихи приказал написать? — Он почта не слышал об аль-Рашиде после парада, на котором был выставлен перед блистательной Шехерезадой в виде ценного экспоната зверинца, и, чуткий к подобным тычкам, решил немного поупрямиться. — И какие же? Сатирические? Застольные? Сладострастные?

— Какая разница? — криво усмехнулся офицер.

— Какие стихи? В каком роде? — Абу-Новас сел, бессознательно поглаживая густые курчавые волосы на груди. — Скажи, мальчик. Мы уже почти подружились. — Откуда-то послышался сдавленный смешок.

— Я тебе ничего говорить не обязан. Сейчас же вставай, или я…

— Никуда не пойду, молодой человек, пока ты не скажешь, какие я должен написать стихи.

— …или я тебя вытащу силой!

— Можешь тащить меня сколько угодно, мальчик, или копьем погонять, но как же я могу работать, не зная, над чем? Тебе должны были объяснить.

Офицер вспыхнул.

— Суфийские стихи, — сердито выпалил он. — Ну, вставай!

Абу-Новас заморгал.

— Зухдийят? Аскетические стихи? Он хочет, чтоб я их написал? В самом деле, так и сказал?

— Так и сказал. Ну…

— Хочет, чтоб я писал в стиле Абуль-Атыйи? Действительно так тебе и сказал?

— Больше ничего не знаю, — отрезал офицер, словно дальнейшие откровения были бы знаком близости. — Давай, пошевеливай жирными ногами, берись за работу, или я подожгу эту комнату. — У него горло перехватывало от отвращения, хотелось лишь поскорее убраться оттуда.

Абу-Новас несколько минут подумал, фыркнул, сглотнул, сбросил с себя безволосые руки и ноги, поднялся громадной пьяной тушей с болтавшимся между ногами, как маятник, членом.

— Хвала Аллаху… — задумчиво проговорил он, обретя наконец равновесие. — Я уж думал, глупый старый хрен никогда не попросит.

илл пережил, пожалуй, самый тяжкий момент — пьяное безразличие парализовало его, и он долго не мог прийти в себя, а когда опомнился, то почувствовал, что лишился к себе уважения. Затем эти угрызения совета сменились более насущными заботами: бурчавший желудок, измученное тело, незнакомое ощущение, будто в теле не осталось жидкости и оно наполнено золой.

Этот момент настал на второй день такой несравненной жары, что сам воздух обманчиво казался водой, жара представлялась силой, которая действует по собственной программе: сначала сдержанно приманивает, влечет в свои объятия, потом накатывает волнами, которые гораздо мощнее морских. Остатков этой силы — ночь они провели под скалой, обмениваясь только хмыканьем и ворчанием, — вполне хватало. Ядовитая вода из колодца со сгнившим трупом действовала на организм еще хуже, чем финики Шахрияра, а подкрепиться было практически нечем: несколько кусочков заячьей тушки, щедро преподнесенной сокольничим, несколько крошек хлеба, немножко сахара, масла — и ни капли питьевой воды. Тошнотворно зловонные верблюдицы с полными слез глазами молока не давали, не проявляли никаких признаков своей пресловутой выносливости, пребывая в постоянном раздражении. Они жадно кидались к любой растительности, но кроме чудом выжившего куста или травинки ничего не было — пустыня поистине напоминала описанный в Коране ад, где грешники бродят в раскаленной обуви, пьют кипящую грязную воду, одолеваемые со всех сторон смертью.

В самом начале дня подошли к первой зловещей полосе пустыни Нефуд, к длинным лентам песка, еще краснее того, что засыпал Багдад, протянувшимся по равнине жадными языками морского чудовища. Увидели скелеты верблюдов, деревьев, неопознанных животных, за весь день заметили лишь одно живое существо: прячущегося волка, вырывавшего иглы из боков дикобраза. С каждым шагом сильней чувствовалось подразумеваемое присутствие бандита Калави — его высвечивало солнце, в каждом мираже являлся призрак, их пути неизбежно должны были пересечься. Они действительно начали этого ждать, если и не с готовностью, то по крайней мере без особого страха. Он стал их целью, вершиной, авторитетным специалистом по выживанию в пустыне. Символом перемен. Они сбились с пути, сбились с самого начала. До цивилизации было всего несколько дней пути в любую сторону; хотя на юге лежала единственная дорога жизни — Дарб-Зубейда, — в сущности, любое другое направление было ничуть не хуже. Команда подчинилась воле капитана в ожидании, кого первым приговорит к смерти солнце.