Энтони О'Нил - Шехерезада

Гарун пристально посмотрел на него и устало вздохнул.

— Думаю, — сухо заметил он, — мы когда-нибудь снова будем играть с тобой в шахматы, Синди.

Ибн-Шаак улыбнулся:

— Ничто не доставит мне такой радости, о повелитель. — При всей своей непохожести они идеально дополняли друг друга за шахматным столиком.

— Что касается курьеров с выкупом, — продолжал Гарун, — есть какие-нибудь известия?

— Никаких, после голубя, пущенного из Куфы.

— Нам известно, что один из них мертв. А теперь, может быть, не один. Ни войска, ни барид ничего не знают о них, что меня беспокоит. Разве я могу об этом забыть?

— Их судьба уже не в наших руках.

— А Шехерезада? Разве можно о ней позабыть?

— Если верить древнему пророчеству, она вернется целой и невредимой.

— Кажется, ты в него твердо веришь.

— По-прежнему верю, — солгал ибн-Шаак.

Гарун посмотрел на него, как бы забавляясь идеей заставить его взять свои слова обратно ценой жизни, должности или чего-то еще. Но вместо того снова тяжко вздохнул, глядя в сгущавшуюся за окном темноту.

— Она снова мне снилась, — задумчиво молвил он.

Ибн-Шаак промолчал в ответ на столь неожиданное признание.

— Шехерезада, — без всякой необходимости пояснил халиф. — Не могу понять мужчину, который ею владеет… а потом бросает… повергая в смятение царство… живет среди подозрений и ненависти…

— Могу только предположить, — проскрипел ибн-Шаак, — что пресыщенные правители втайне наслаждаются хаосом.

— Наслаждаются хаосом… — повторил Гарун и задумался.

Ибн-Шаак мысленно обругал себя. Он знал, что самоуничижительные раздумья халифа жаждут невинных с виду замечаний, всего, способного вымостить скорбью близкий уже путь к могиле. Знал, о плетущихся вокруг Гаруна интригах — двоедушных визирях, сыновьях-заговорщиках, — и хотя сам уже делал шаги к сближению с Абдуллой ради обеспечения своего будущего, с одной стороны, был, слишком стар и предан Гаруну, любил его, могущественного и в то же время наивного, что никак не мог выступить против него. Смерть халифа могла послужить для начальника шурты сигналом о лишении власти и силы. С другой стороны, пока еще у живого Гаруна есть командир, безупречный друг, партнер за шахматной доской, который фактически держит в своих руках багдадские улицы.

— Хаос особенно нравится мелким царькам, — добавил ибн-Шаак, пытаясь запудрить халифу мозги. — Он создает иллюзию сложности.

Но Гарун не слушал, угрюмо глядя в пол, полностью погрузившись в угрызения совести. Ибн-Шаак покорно терпел мучительное молчание, дожидаясь, когда собеседник сочтет, что вполне настрадался.

— Абу-Новас… — молвил тот через какое-то время, словно найдя ответ, заставивший ибн-Шаака нахмуриться.

— Прошу прощения, о повелитель? — переспросил он несколько неодобрительным тоном.

— Абу-Новас, — повторил Гарун, поднимая глаза. — Твои люди смогут найти его или не смогут?

Ибн-Шаак замешкался в нерешительности.

— Ну… — промямлил он, — …по-моему, смогут. — Ему вовсе не нравилось желание халифа найти утешение в дразнящих муджинах — насмешливых и презрительных стихах Абу-Новаса, нарочитая красота которых хотя ненадолго и отвлекает, но со временем лишь неизбежно усиливает отчаяние. Гораздо лучше утешает поэзия зухдийят [71] Зухдийят — исламская аскетическая поэзия. , внушающая ощущение общей безнадежности.

— Смогут или не смогут? — рявкнул халиф, проявляя свой норов.

— Думаю, о повелитель, его можно найти, — ответил ибн-Шаак, — если ты действительно того хочешь.

— Очень хорошо, — заключил Гарун, когда вошел дворецкий, доложивший о прибытии аль-Шатранджи. — Тогда пусть найдут его. И как можно скорей. У меня для него есть особое поручение.

Вольного поэта, певца легкого поведения, прославлявшего пороки, по-царски потакавшего своим желаниям, посланец ибн-Шаака нашел спящим в сдававшейся комнате в банях Бали-аль-Салиф, о которых ходило множество разнообразных, но недоказанных слухов.

— Эй ты! — крикнул офицер шурты, морща нос в испарениях, поднимавшихся от обнаженных тел. — Встать!

Абу-Новас проснулся, нахмурился, вгляделся в туман, разглядел кудрявого юношу в тесно облегавшей форме, который смотрел на него, держась на презрительном расстоянии.

— Именно ты. Вставай!

Абу-Новас встряхнулся, блаженно принюхался, осмотрел миловидного офицера, словно тот предлагал ему банное полотенце.

— Я ни перед кем не встаю, — проворчал он, шире раздвинув ноги, к еще большему негодованию юноши, в полной красе увидевшего хорошо отполированный член. — Чем заслужил я подобную честь?