Энтони О'Нил - Шехерезада

— Мы уже потеряли часть выкупа. С каждым днем возрастает возможность еще чего-нибудь потерять. Какой смысл?

— Прямой, — уперся Касым — Есть пророчество, правда? Выживет только один из всех, на что они рассчитывают. Но это буду я. Сам с ними разберусь. Никого не боюсь. Что можешь возразить?

Юсуфа прошибла холодная дрожь — может быть, просто пот побежал по спине, или, скорей, возникла реакция на картину, вставшую как бы перед внезапно прозревшими глазами: усталая, пропыленная и больная команда с пересохшей пергаментной кожей, воспаленными опухшими глазами, всеми прочими признаками полного истощения. Пустыня оказалась для них более жестокой, чем море, сильно изменив мужчин даже внешне: загоревшая кожа Касыма побагровела, местами вздулась, зашелушилась, как от чумы; от жажды даже горб уменьшился, опал, как у верблюда; на небритой голове аскета взошла садовой травой седая растительность, подчеркнув его возраст; Зилл уже не казался юным мальчиком — смертельная усталость, пожалуй, впервые ослабила его вечный энтузиазм. Даниил был на краю гибели. Казалось, даже закаленный Маруф, много лет просидевший под солнцем на марсовой площадке, долго не протянет.

— Что можешь возразить? — обжег его взглядом Касым.

Юсуф с колоссальным усилием принудил себя взглянуть прямо в глаза капитану. Он увидел в них гнев, безумие, горячность, возможно, сулившие всем гибель, но в то же время понял, что настал единственный подходящий момент для отпора… для бунта. Однако, к стыду своему, не нашел в душе храбрости. Пока еще не разобрался в себе.

— Ничего, — бросил он. — Нет у меня никаких возражений.

Как ни странно, Касым был разочарован.

— Угу, — угрюмо буркнул он. — Ну… и ладно. — И повторил: — Ну и хорошо.

Последовало неловкое молчание.

— У нас последний голубь остался, — напомнил Зилл. — Аль-Рашид с царем Шахрияром ждут известия, что мы уже добрались до Батн-аль-Иблиса. Что у нас все в порядке.

—; Да? — подозрительно прищурился Касым. — У нас все в порядке?

— Более или менее… — выдавил Зилл, — …насколько возможно.

— Ну, тогда посылай свою птицу, — презрительно разрешил Касым. — Это никакого значения не имеет, и я в том не нуждаюсь. Посылай, мне плевать.

Капитан блефовал. Голубь остался последним звеном, связывавшим их с Багдадом, сигналом тревоги, в ответ на который может начаться спасательная операция силами армии или барида — кто знает? Команда со страхом и сомнительной надеждой наблюдала, как Зилл вытаскивал голубя из корзины и прикрепляет записку. Нервничавшая, измученная жарой птица поникла, отчаянно хлопая крыльями, и Зилл нежно погладил ее, прежде чем выпустить в воздух. Стараясь прийти в себя, вспомнить технику полета после долгого отсутствия практики, голубь нырнул, пал на землю, чуть пошагал, прихрамывая. Никто не успел подбежать к нему — он внезапно ринулся вперед, взмыл в воздух с неожиданной силой, лихорадочно заработал крыльями, выправился, все увереннее поднимаясь в небо на волнах жара, воспарил, сориентировался, инстинктивно направляясь к востоку, и вскоре превратился в летящую точку. Почти не возникало сомнений, что ничто его не остановит — ни жара, ни расстояние, ни усталость — он продержится на одной надежде.

Но когда голубь порхнул мимо стоявшего вдали сокольничего, аль-Наддави метнулся и сбил белую птицу с неба, как орех с ветки.

оэт, сын ибн-Шаака, вычитал где-то прелестное сентиментальное замечание, будто важна не цель, а движение к ней. По убеждению Ибрагима, удачная охота не обязательно должна заканчиваться убийством: цель гораздо существеннее результата. Ибн-Шаак нежно любил мальчика, все бы отдал за обладание его даром, единственный раз попытав свои силы в поэзии, сочиняя любовную песню для первой жены, чего теперь ужасно стыдился, но радовался, что сыну никогда не доведется сталкиваться с жестокими реалиями шурты, где важны одни результаты, а способ не имеет значения.

В распоряжении ибн-Шаака находились силы безопасности численностью более шести тысяч, включая внештатных сотрудников; иногда под его начало передавались солдаты; имелись разнообразные информаторы, начиная с хозяев постоялых дворов, прислужников в мечетях, заканчивая носильщиками и водоносами. Сквозь каждую стену подсматривал глаз, ухо прислушивалось к каждому разговору, нос торчал в каждой помойной яме. Он знал самые взрывоопасные секреты халифата — Хайзуран, мать Гаруна, отравила своего сводного брата, облегчив аль-Рашиду путь к власти; распутник Джафар аль-Бармаки тайно прижил ребенка от сестры Гаруна Абассы; пьяный Абу-Новас однажды соблазнил Абдуллу, сына халифа, — и, надежно храня неприглядную информацию, превратился в пресловутый кладезь секретов. Ибн-Шаак хорошо знал о ненадежности собственных подчиненных, которые набирались не за предусмотрительность, а за храбрость, ловкость, хитрость. И хотя он признавал, что не способен всех контролировать — даже сам иногда не чуждался взятки, все-таки твердо был убежден, что в критический момент сумеет их мобилизовать, охватить щупальцами весь город, выжать необходимую информацию. Однако допросы охранников, придворных и свиты высокопоставленных чужеземных особ создали новую, специфическую проблему. Дело в том, что большинство приехавших гостей оставались в палаточном лагере на окраине города, в миниатюрном павильонном городе, где у ибн-Шаака не было ни связных, ни шпионов, за исключением стражников, охранявших гостей с момента прибытия, ни вообще официального разрешения на расспросы, кроме смутных умозаключений, выведенных из туманных подозрений халифа. Даже и смысла не было их допрашивать, по крайней мере после неожиданного признания Шахрияра, что похитители ему известны. Однако ибн-Шаак, руководствуясь хорошо проверенными инстинктами, логикой и врожденным цинизмом, элементарной необходимостью любой ценой вернуть к себе доверие после позорного провала в бане, быстро составил команду из самых умелых и надежных следователей, которые за два дня ловко обработали визитеров с востока, поболтав с лекарями, командирами, конюшими, сторожами зверинца, лучниками, копьеносцами, музыкантами, акробатами, мальчиками-прислужниками, наложницами, служителями культа, золотарями, членами личной свиты Шехерезады — с кем смогли встретиться, — причем все проявили общительность и откровенность, превзошедшие самые оптимистичные ожидания. Из полученных показаний, в полном соответствии с предчувствиями ибн-Шаака, вырисовывался почти сплошь черный образ царя Шахрияра, написанный кровью, желчью, злобой, вскипавшей на устах слюной.