Энтони О'Нил - Шехерезада

— Эй! — крикнул Касым. — Эй!..

Но было слишком поздно: вор канул, словно труп в могилу. Он обнаружил, что стены колодца только сверху выложены досками и обвязаны прутьями; дальше шел красноватый песчаник, скользкий на ощупь, поэтому он вынужден был снижаться, наудачу отталкиваясь ногами, стараясь не запутаться в веревках. С глубиной влажность росла, сильней пахло серой, дышать можно было лишь ртом. Он разок поскользнулся и сразу представил, будто земля поглощает его, точно так же, как Таука в последнем сне. Юсуф завис на месте, тяжело дыша, переживая радостное мгновение подземного одиночества. Затем вновь пошел вниз, добрался до перекосившихся стертых планок, за которые зацепились веревки, прибил их кулаком на место, чтобы не загораживали просвет, умудрился высвободить веревки, обрушил пинками обломки дерева, спровоцировав очередную беду, когда они посыпались на бурдюк, а ему на голову чуть не рухнули остатки подъемного ворота. Наконец он крепче вцепился в веревки и поспешно полез наверх, задыхаясь, с тяжелой болезненной пульсацией в голове.

Протухшая зловонная жидкость показалась водой из источника Зазаванда. Касым победоносно фыркнул при виде полного бурдюка и стал глотать воду быстрей, чем вино.

— Вода для настоящих мужчин, — удовлетворенно причмокнул он. — Прямо из колодца, полезная для организма, молоко земли!

— Очень уж… кислая, — проворчал Зилл с недовольной гримасой.

— Ну, не ангельская вода из Тигра, правда, мальчик?

Приведя команду к долгожданному колодцу, Касым возгордился. И совсем не питая отеческих чувств к попутчикам, навсегда проникся презрением к усомнившимся. Много дней он терпел перешептывание за своей спиной, а теперь ощущал себя победителем, даже не пытаясь скрыть чувства превосходства.

— Вода! — всхрапнул он, чуть не вылив ее на себя. — С ней можно жить, можно влить ее в глотку! Чтоб вас черти побрали, далеко ли уедете на словах? — Он сделал последний полный глоток, от души плюнул в пустыню, потом вылил остатки над собственной головой, глядя на остальных, пьяный, мокрый. — В ней можно купаться, по ней можно плыть, испражняться в нее, пить и трахать! А со словами что можно сделать? А? — Видя, что никто не собирается спорить, преждевременно объявил себя победителем и верховным начальником.

— Эх, — весело крикнул Касым, — а вы думали, что я сбился с дороги, да? Не поверили мне? Ну и черт с вами со всеми, пиявки. Мы направляемся к великому песчаному морю. Найдем проклятую царицу. Я покорю пустыню! Пускай во мне никто больше не сомневается!

Он случайно оглянулся как раз в тот момент, когда Зилл слезал с Сафры, предложив Даниилу занять его место.

— Ты чего это делаешь?!

— Да что тут такого? — улыбнулся Зилл. — Мне полезно пешком пройтись.

— Сейчас же сядь обратно.

— Пусть Даниил немного проедет.

— Предоставь мне решать. Немедленно садись.

— Я хотел бы размяться…

— Не желаю ничего выслушивать от раба, — отрезал Касым. — Не хочу, чтоб твой дядя обвинил меня, когда свалишься. Сейчас же садись…

— Тогда я пойду, — вмешался Исхак, тоже опустив верблюдицу на колени. — У меня дяди нет, я сам за себя в ответе. Я пойду.

— И я пойду с ним рядом, — заявил Зилл. — В любом случае, Сафре надо отдохнуть. Она устала после утренней погони.

Касым взглянул на обоих, но теперь, вновь вернувшись на главную роль, когда больше ничего не надо доказывать, вдруг решил, что возражать не стоит.

— Верблюдицу желаете поберечь? — вопросительно фыркнул он, не считая нужным даже насмехаться. — Значит, оба с ума сошли. Ненормальные, как дельфины. Ну и пропадите оба пропадом. — Он развернул свою верблюдицу и двинулся вперед, существенно ускорив шаг.

Даниил, не обронив ни слова благодарности, влез на верблюдицу Исхака и тронулся в песчаной дымке, ведя рядом Сафру без седока. Зилл с Исхаком быстро отстали, но с виду аскет был спокоен.

— Капитан нас не бросит.

— Он неплохой человек, — согласился Зилл, — когда хочет казаться хорошим.

— Не бросит исключительно ради возможного обеспечения численного превосходства, — уточнил Исхак. — Вот что я имею в виду.

Зилл задумался, а потом повторил:

— Но он все-таки неплохой человек.

— Разве можно по себе судить о других? — пробормотал Исхак.

Зилл оценил осуждающий комплимент.

— Может, ты на это не способен, — предположил он, — подмечая в других те же самые слабости, которые чрезмерно преувеличиваешь в самом себе. Я хочу сказать, непропорционально преувеличиваешь, превращая их в недопустимый грех.