Михаил Ишков - Валтасар

— Я сомневался в тебе, Набонид, но теперь вижу, что был не прав. Если ты искренен, мне не следует бояться будущего…

— Государь!.. — прервал его Набонид и прижал руки к груди.

— Ладно, старый дружище, — слабо махнул рукой правитель. — Поддержи моего сына, тогда мне будет спокойно на небесах. Или в царстве Эрешкигаль. Обнимитесь, и да будет вам беспредельная милость того, кто создал мир.

Набонид охотно шагнул к Лабаши, протянул ему руки. Тот не удержался поморщился, и эта гримаса ножом прошибла сердце Нур-Сина. Соглашаться со всем? Так, кажется, выразился Набонид? Проявить благоразумие? Когда его жена сидит с приставленным к утробе мечом?! Боги, ты, Создатель, если вы присутствуете здесь, неужели попустите гибель невинной женщины? Всякая мысль о государстве, о величии, о благоразумии и согласии, о доблестях и славе, в тот момент вызывала у него отвращение и тошноту, сходную с похмельем после темного пива. Он едва унял себя, притопил горечью нахлынувшие кощунственные мысли и далее неожиданно просто и ясно решил, что Шириктум и его покровитель-недоносок поплатятся за эти минуты. Он постарается! Если это было взросление, на которое рассчитывал отец, женивший его в силу государственной необходимости, в трудную минуту передавший четвертому сыну власть над родом, то Набузардан добился своего. Нур-Син разом и окончательно повзрослел, проникся ненавистью — чувством злым, недостойным того, кто создал мир, но почему-то именно эта страсть дала ему в решительную минуту силы подойти, поклониться царю, оставить на сырой глине отпечаток своего перстня, что-то восхищенное и лживое выбормотать в ответ на ласковый взгляд царя, который, по-видимому, в самом деле доброжелательно относился к нему. Теперь Нур-Сину было все равно, ему даже слезы не пришлось давить из глаз — сами потекли. Он вдруг завыл, запричитал, принялся хвататься за голову. Набонид помог ему отойти в сторонку, там умник разрыдался с такой страстью, что даже Набонид удивленно глянул на него.

Нур-Син рыдал и примечал все вокруг. Отметил и этот удивленный, вынырнувший из глубин души Набонида взгляд, напомнивший ему взгляд зверя, на мгновение выглянувшего из засады и тут же спрятавшегося в чаще. Теперь Нур-Син знал цену таким взглядам. Завесь, укутывавшая мир красотой, милосердием, ожиданием счастья, была сдернута. Теперь его нельзя было смутить словами, клятвами, мольбами, угрозами божьего возмездия, но прежнее, наивное, доброжелательное осмысление жизни как радости, как поиск божества, которое ждет тебя, сыплет истинными, а не ложными милостями, утратившее свой смысл, но не потерявшее силу, — заставило разрыдаться его еще громче.

Таблички собрали, унесли на обжиг, на административный двор, где помещались дворцовые печи. Нергал с ними, с этими табличками, усмехнулся про себя Нур-Син. Выбравшись во двор в толпе сановников, хранитель музея решительно двинулся в сторону жилых помещений, занимаемых наследником. Он освободит Луринду, чего бы это не стоило, добудет ее, и в следующий момент жуткий вопль потряс всех, кто толпился во дворе. За ним еще один, на этот раз пронзительный, женский. Все замерли, кое-кто из слуг и мелкой челяди встали на колени. Пошатывающийся Лабаши вышел во двор. Лица сановников, жрецов, воинских начальников, командиров тяжелой пехоты, конницы, лучников, старшего над царскими колесницами, командующего личной эмуку царя, распорядителей государственных приказов, высших писцов и канцелярской обслуги среднего ранга, работников и мастеров-ремесленников, трудившихся в многочисленных дворцовых мастерских — всех, кто толпился у ступенек, ведущих в парадный зал, обратились к нему.

— Отец… — трепыхнувшимся голосом объявил он, затем уже более стойко поправился. — Государь ушел к судьбе. Горе, горе! Плачьте, несчастные!

Нур-Син спросил себя — дерзкий стихоплет сам придумал эти слова или кто подсказал? Принялся вспоминать тексты древних поэм — ничего схожего не припомнил. Впрочем, это уже было не важно.

Не обращая внимания на крики и угрозы Шириктума, не глядя на него, молча, Нур-Син прошел в помещение, где были заперты Луринду и Хашдайя, добыл жену и, выбравшись из городского царского комплекса, отправился в летний дворец, под защиту тестя Рибата. Дома, в своей убогой, слепленной из необоженных кирпичей хибаре оставаться было нельзя. На кипяток рассчитывать глупо.

С переходом короны в руки Нериглиссара царевич Валтасар был переведен в летний дворец и с тех пор очень редко, только на ритуальных или праздничных церемониях появлялся в городе и в городском дворце. В тот год ему должно было исполниться десять лет. Он, как учили увивавшиеся вокруг него воспитатели, льнул к Лабаши. Тот, в свою очередь, относился к малолетнему дяде со снисходительным презрением, все время посмеивался над его страстью стрелять ворон, нежиться в постели, бичевать рабов до смерти.