Виктор Поротников - Митридат

— А ты разве больше не служишь ему?

— Нет, я бежал из Синопы.

— Но почему ко мне?

— О царица, всем известно, как твой старший сын любит и уважает тебя.

— Ну и причем здесь ты?

— Митридат будет милостив ко мне, увидев, что я верно служу тебе, моя госпожа.

— А разве это так?

— С этой минуты я готов за тебя хоть в огонь, моя царица! — воскликнул Дионисий и припал к ногам Лаодики.

— Ладно, Дионисий, не гни спину, — усмехнулась Лаодика. — Будешь моим ковроносцем.

Царица, сопровождаемая служанкой и телохранителем, стала не спеша спускаться вниз по ступеням к дорожке, ведущей в сад.

— Благодарю тебя, моя госпожа! — выкрикивал ей вслед обра дованный Дионисий. — Ты благороднейшая из женщин и прекраснейшая из цариц!

«Глупец! — удаляясь, подумала Лаодика. — Можно подумать, я назначила его сатрапом».

Больше всех Лаодику изумил Гергис, который пожаловал к ней в сопровождении целой свиты бывших слуг и телохранителей ее младшего сына.

— Кто же остался в Синопе с царем Митридатом? — спросила изумленная царица у Гергиса.

— С ним… пока еще с ним его сестры Ниса и Роксана, их служанки, несколько евнухов и рабов, кто-то из стражи, — охотно перечислил гяушака. — Да, чуть не забыл, во дворце с Митридатом Живет также вдова Мнаситея и ее слуги.

— А ты, Гергис?.. Почему ты оставил царя Митридата? Я помню, в свое время ты охотно возвел его на трон.

— О чем сожалею сейчас, — тотчас произнес Гергис, словно знал заранее, что скажет ему Лаодика. — Твой старший сын, царица, по праву должен занять трон Понтийского царства. Тем более, как выясняется, никакой он не самозванец.

— И ты, послужив моему младшему сыну, теперь возымел желание послужить моему старшему. Так? — В голосе царицы слышалась неприкрытая издевка, что однако не смутило непроницаемого гаушаку.

— Вообще-то у меня сильное желание служить тебе, царица, — с легким поклоном промолвил Гергис, смиренно добавив: — Или хотя бы быть тебе полезным.

— Полетели мухи с дерьма на мед! — проворчал себе под нос острый на язык дворецкий.

Его услышали многие, в том числе и Гергис. Услышала Зосима и Лаодика, но не показала вида.

— У меня заболел старший конюх, — обратилась к Гергису царица, — могу поставить тебя на его место. Я слышала, ты неплохо разбираешься в лошадях.

— Еще лучше я разбираюсь в людях, — с неким намеком сказал Гергис. — Позволь мне, как и раньше, быть твоим вездесущим «ухом» и «оком», царица. Я стремлюсь не к выгоде, но к тому, чтобы приносить тебе ощутимую пользу, прошу понять меня правильно.

Лаодика знала, что, говоря так, Гергис не кривит душой. Он много лет занимался ремеслом главного подглядывателя и подслушивателя и сравниться с ним на этом поприще, пожалуй, не сможет никто.

— Хорошо, Гергис, — согласилась Лаодика, — оставайся и впредь гаушакой. В конце концов, в каждом доме не обходится без помойного ведра. А слуг и воинов, которых ты привел с собой, мой дворецкий распределит так, чтобы каждый был на своем месте.

В душе Лаодики все больше росла уверенность, что скоро она опять станет полноправной царицей, отстранив от власти младшего сына и посадив на трон любимого старшего. Кто знает, может, рожденный ею мальчик соединит их законным браком: ее и Митридата-старшего. Страстная любовь к родному чаду все так же пылала у нее в сердце. А молва… Молва после всего перенесенного была ей не страшна.

И вот наступил день, которого Лаодика ждала с трепетной радостью и вместе с тем с какой-то непонятной тревогой. Войско ее старшего сына подступило к Амису.

В ранней предрассветной мгле серого зимнего утра конные и пешие отряды растянувшегося змеей войска заполнили дорогу, ведущую к Амису с юго-востока. За городские стены долетал рев верблюдов и ржание степных коней; громыхали по камням повозки обоза.

Там, откуда двигалось грозное воинство, вздымали свои вершины седые горы Париадра, над которыми уже показался краешек восходящего солнца.

Смятение, наполнившее дверец, подняло с постели и царицу Лаодику.

Она взошла на башню цитадели прямо под пронизывающее дыхание северо-западного ветра. С высоты ей открылись поля и рощи, белые домики далеких усадеб, разбросанные по всей равнине. Ветер трепал Лаодике волосы и края плаща, но она не чувствовала холода, вглядываясь в ощетинившуюся копьями пехоту, в идущую на рысях конницу, более похожую отсюда, с высоты, на быстротекущую рыже-бурую реку, вышедшую из берегов.