Виктор Поротников - Митридат

Из сада доносился смех рабынь; стрекотали в ночи цикады; шелест листвы, колыхаемой ветром, напоминал шум набегающих морских волн.

Царице казалось, что давно ушедшая юность вдруг вернулась к ней под покровом темноты, что она снова в милой ее сердцу Селевкии, в отцовском дворце. И рядом с ней прекрасноволосый Агамед-родосец, ее первая любовь. Ей хотелось думать, будто одна из ее глупых записок наконец-то тронула сердце красивого педагога и соединила его с ней на этом ложе.

Царица почти верила в реальность воссозданной мечты, утопая в водовороте блаженства, видя склоненное над собой юношеское лицо с гордым носом и властными губами в обрамлении густых кудрей.

Любовникам было жарко, их сплетенные в тесном объятии тела стали влажными от пота.

В сладостном порыве, не помня себя, Лаодика прижала к себе сына и покрыла его лицо поцелуями. Счастливые слезы стекали у нее по щекам.

— Мой Агамед! — исступленно шептала царица. — О мой любимый Агамед! Наконец-то ты со мной!

Митридат был удивлен, услышав это мужское имя. Он решил, что мать опять сравнивает его с каким-то эпическим героем.

Пока они лежали, отдыхая от ласк, Митридат размышлял о том, как лучше в отвлеченной беседе незаметно перевести разговор на Антиоху и ее жениха. Но сначала надо начать эту беседу. И Митридат уже открыл было рот, но мать опередила его.

— Я знаю, мой любимый, как нам избавиться от слухов и кривотолков, — сказала царица, положив голову сыну на грудь. — Нам нужно узаконить наши отношения.

— То есть как узаконить? — не сразу понял Митридат, занятый своими мыслями.

— Мы должны стать законными мужем и женой, — пояснила Лаодика, — тогда нам не придется скрываться, стыдиться и прятать таза. Представляешь, как хорошо нам будет!

Митридат от изумления не сразу нашелся, что сказать.

Это невозможно! — воскликнул он, сев на постели и отстранив руки матери, хотевшей его обнять. — Это дико!.. Это чудовищно!.. Как такое тебе могло прийти в голову!

— Разве нам плохо вдвоем, Митридат? — спрашивала Лаодика, умоляюще сложив руки. — Разве ты не любишь меня? Не жаждешь как женщину?..

— Страсть — это одно, а брак — совсем другое, — говорил Митридат, подкрепляя свои слова возмущенными жестами. — Я твой сын, пойми же это! Ни один человек в Синопе не одобрит подобного брачного союза, клянусь чем угодно! Более того, нас будут осуждать за это на каждом углу, в каждом доме.

— Я знаю, как утихомирить страсти, — спокойно возразила Лаодика, поглаживая бедро Митридата, словно стараясь этим его успокоить. — Я скажу, что ты не сын мне, что мой настоящий сын был убит Багофаном два года тому назад. Тем более, что многие видели голову того несчастного, привезенную хазарапатом, и ни у кого тогда не возникло подозрения, что это не ты — такое было сходство. Мне нетрудно будет доказать все это. Конечно, с твоей помощью, Митридат.

Сын молчал, взирая на мать. Услышанное не укладывалось у него в голове.

— Ты по-прежнему останешься царем, и имя у тебя будет то же самое, — шептала Лаодика, переплетая свои ноги с ногами Митридата и страстно прикасаясь к нему. — Из меня получится прекрасная любящая жена, вот увидишь, мой дорогой. Наше счастье будет зависеть лишь от нас двоих. И кто знает, может, я рожу от тебя ребенка, сына или дочь. Признаться, мне очень хочется этого. Все, что я хочу, — это засыпать и просыпаться счастливой.

Мысли Митридата окончательно перепутались после последних слов матери. Он был готов поверить, что спит и видит все это во сне. Ему казалось, роковая история мифического царя Эдипа воплощается наяву и страдания, перенесенные сыном Лаия, уготованы и ему, Митридату.

— Я шокировала тебя, извини, — улыбнулась Лаодика, пригладив растрепанные волосы сына. — Поговорим об этом утром на свежую голову, а теперь предадимся-ка лучше более приятному занятию.

Однако прежнего пылкого любовника будто подменили: уста его словно окаменели, руки лежали неподвижно, в теле не чувствовалось всепоглощающего желания.

Сын охотней забрался бы под одеяло, если бы не настойчивое желание Лаодики вновь соединиться с ним. Ее ласковые умелые руки завладели расслабленной мужской плотью.

Митридат, которому было лень пошевелиться, завороженный, наблюдал, как у него на глазах растет и вытягивается его трепетный разгоряченный жезл, в эти упоительные мгновения казавшийся ему символом мужской силы, источником наслаждения, почти священным предметом, перед которым должны пасть ниц все женщины мира.