Иван Вазов - Под игом

— Ну, довольно болтать… Ты подбрось дров в костер, а я пойду подложу сенца кобылке, — сказал старший и поднялся.

«Я знаю его! Он из деревни Веригово. Ненко, сын деда Ивана», — с радостью подумал Огнянов.

Деревня Веригово, расположенная по ту сторону Средна-горы, была тоже хорошо знакома Огнянову.

Ненко, подойдя к лошади, нагнулся, чтобы достать сена из кожаного мешка. Огнянов выбрался из кустов и, приблизившись к нему, сказал:

— Добрый вечер, дядя Ненко! Ненко вздрогнул и выпрямился.

— Кто ты?

— Не узнал меня, дядя Ненко?

Тусклое пламя костра осветило лицо Огнянова.

— Учитель! Ты ли это? Идем, идем, здесь все свои люди… Наш Цветан, дед Дойчин… Матушки, да ты холодный как лед, совсем окоченел, — говорил крестьянин, возвращаясь с Огняновым к костру. — Цветанчо, подбавь побольше дров, чтобы костер разгорелся как следует… Надо обсушить и согреть одного христианина… Знаешь его?

— Учитель! — радостно воскликнул молодой парень. — Как ты сюда попал?

И он подвинул к Огнянову охапку сухого хвороста, чтобы тот сел.

— Спасибо тебе, Цветанчо!

— Ранили его пулей, звери, — проговорил Ненко гневно, — но, слава богу, неопасно.

— Да что ты!

— Дед Дойчин, вставай, у нас гость! — разбудил или, лучше сказать, растолкал Ненко спящего старика.

Вскоре большой костер запылал ярким пламенем. Угольщик с состраданием посматривали на бледное лицо Огнянова, а тот вкратце рассказывал им обо всем, что с ним случилось. Вскоре Огнянов ощутил живительную силу огня. Замерзшие руки и ноги его согрелись, и рана болела меньше. Дед Дойчин вытащил из своей рваной торбы ломоть хлеба и головку лука в подал их Бойчо.

— Чем богаты, тем и рады… А теплом-то мы, благодарение богу, богаче самого царя. Кушай, учитель…

Огнянов чувствовал себя все лучше и лучше. Душа его наполнилась большой и дотоле неизведанной радостью. Это прекрасное, золотое, живительное пламя, этот дремучий лес вокруг, эти лица, закопченные, грубые, простые, но сиявшие теплым, дружеским участием, эти потрескавшиеся черные рабочие руки, которые с истинно болгарским радушием протянули ему последний нищенский кусок, — все это показалось ему невыразимо трогательным. Если бы не боль, Огнянов чувствовал бы себя совершенно счастливым и, пожалуй, даже запел бы: «Лес ты мой, лес зеленый…»

Уже занималась заря, когда Ненко, ведя под уздцы лошадь, на которой сидел Огнянов, вошел в деревню Веригово и постучал в ворота одного двора. Во дворе залаяли собаки, из дома вышел сам хозяин, дядя Марин. Он догадался, что в такую рань к нему может постучаться только необычный гость.

Хозяин и гости сначала поздоровались, потом объяснились.

— Порази их господь, этих нечестивцев! Чтоб их собаки загрызли! Чтоб черти забрали их души! — приговаривал дядя Марин, осторожно помогая спешиться Огнянову, у которого от тряски сильнее разболелась нога.

Огнянова отвели в заднюю комнату, где он однажды уже ночевал. Дядя Марин тщательно осмотрел его рану и перевязал ее.

— Заживет, как на собаке, — заметил он. Уже совсем рассвело.

Огнянов выздоравливал, хотя и не так быстро, как предсказывал дядя Марин. Гостеприимная семья старика ухаживала за раненым, всячески стараясь облегчить его страдания. Лечил его сам дядя Марин — он кое-что смыслил в медицине, — а бабка Мариница блистала своим кулинарным искусством. Почали бочонок белого среднегорского вина; каждое утро во дворе резали цыпленка — и только для Огнянова, остальные не ели мясного, потому что был рождественский пост.

Окруженный теплым вниманием и заботой, Огнянов прожил в этом болгарском доме три недели, с каждым днем чувствуя себя все лучше и лучше. Но ему не терпелось поскорее узнать, что делается в Бяла-Черкве, что сталось с Радой, с друзьями, с делом, от которого его оторвали. Он просил дядю Марина послать кого-нибудь разузнать обо всем этом, но тот не соглашался.

— Нет, не пошлю я никого, а на той неделе сам поеду в город купить кое-что к празднику. До тех пор потерпи, сынок… Только не волнуйся, а то не скоро поправишься. Господь милостив!

— Но на будущей неделе я сам смогу поехать.

— Так я тебя и пущу! Это мое дело. Я твой лекарь, у меня и надо спрашиваться, — возражал с отцовской строгостью крестьянин.

— Хоть бы Раде сообщили, что я жив.

— Учительница и так это знает — не попался туркам в лапы — значит, жив.

Огнянов смирился.

Некоторые крестьяне — всё свои люди, — с трудом выпросив у Марина разрешение, время от времени навещали больного. Они всей душой жаждали услышать пылкие речи учителя и всякий раз уходили от него с бодрыми лицами и горящими глазами. Чаще других к Огнянову допускали отца Иосифа, председателя местного комитета.