Иван Вазов - Под игом

— Да я совсем другое ищу! — отозвался растерявшийся отец Никодим.

— Что же ты ищешь?

— Кожух мой пропал, и камилавка тоже, а в ней синие очки.

Бедный старик уже дрожал от холода.

— Ну, теперь в се понятно, Шериф-ага! — крикнул Миал. Весь в поту и еле переводя дух, подошел Шериф-ага.

— Разбойник, он разбойник и есть, — заметил полицейский злорадно, — у батюшки одежду стащил!

Шериф-ага остолбенел.

— Неужели правда, отче? — спросил он.

— Ни кожуха, ни камилавки, ни очков — как в воду канули! — проговорил отец Никодим, сам не свой от удивления.

— Значит, это Граф их украл! — сказал Шериф-ага с видом человека, сделавшего великое открытие.

— Никто как он! Напялил на себя кожух, а шапку надвинул на глаза, вот мы его и не узнали, когда он проходил мимо, — говорил полицейский.

— Должно быть, так, — согласился отец Никодим. — Пока я причащал верующих, кто-то стянул мои вещи.

— А я видел у выхода какого-то попа в синих очках, — заявил один полицейский.

— И ты его не схватил, разиня? — заорал на него начальник.

— Как же я мог догадаться?.. Мы караулили не попа, а простого человека, — оправдывался тот.

— Так это он, значит, был! Ах ты, мать моя! — проговорил удивленный Миал. — Потому-то он весь съежился и закутался, одиночки были видны… Отец родной и тот бы его не узнал…

В дверь громко постучали. Шериф-ага приказал открыть. Вошли полицейский Филчо и сторож.

— Шериф-ага! Граф в ловушке! — крикнул Филчо.

— Спрятался в женском монастыре, его там видели, — добавил сторож.

— Скорей в монастырь! — приказал онбаши. И все бросились на улицу.

Полицейские быстро подбежали к монастырским воротам. Шериф-ага оставил здесь двух стражей с обнаженными саблями и заряженными револьверами.

— Никого не пропускать ни туда, ни оттуда! — приказал он и вместе с остальными своими людьми ворвался во двор.

Налет полиции переполошил обитательниц монастыря, посеяв страх и сумятицу во всех кельях. Монахини выскакивали за двери и метались по галереям; за ними выскакивали и их гости. Поднялся крик, шум; суматоха была неописуемая. Онбаши, стараясь внести успокоение, махал рукой и кричал что-то по-турецки, но никто не понимал его, да и попросту не слышал. Между тем полицейские забрали всех священников, попавшихся им под руку, всех людей в очках — хотя бы и не синих, — а двух мужчин задержали только потому, что их звали Бочо, и всю компанию заперли в одной комнате. Сюда же попали студент Кандов и фотограф Бырзобегунек, но фотограф, как подданный австрийского императора, а не турецкого султана, был немедленно освобожден, и онбаши даже извинился перед ним. Высунувшись в окно, Кандов громко протестовал против этого наглого посягательства на его свободу и прямо-таки бесился. Его сотоварищи вели себя спокойнее, хорошо зная, что собой представляют турецкие власти.

— Эх, Кандов, видно, ты и не нюхал еще турецкие порядки! — заметил один из священников.

— Но ведь это насилие, произвол, беззаконие! — кричал студент.

— На произвол и беззаконие отвечают не криками, — в башку этого Шериф-аги все равно ничего не втемяшить, — а вот чем! — проговорил Бочо-мясник, обнажив свой нож.

В спешке Шериф-ага не догадался разузнать, кто видел Огнянова, когда тот входил в монастырь, и как он был одет, но тотчас же приступил к обыску на галерее, где, как ему сказали, спрятался беглец. На эту галерею выходила и келья Хаджи Ровоамы. Придя в себя от первого потрясения, монахини стали горячо протестовать и даже обижаться, что их подозревают в укрывательстве человека, которого считают врагом султана. Болыше всех возмущалась этим недостойным подозрением Хаджи Ровоама. Зная турецкий язык, она ругательски ругала онбаши и, наконец, с позором прогнала его. Но в остальных кельях поиски продолжались с еще большим рвением. Полиция усердствовала — ведь в конце концов Огнянов должен же был найтись. Для Шериф-аги поимка беглеца была вопросом чести, и он яростно обыскивал шкафы, сундуки, чуланы и всякие укромные уголки. Люди со страхом ждали, что несчастного Графа вот-вот выволокут из какой-нибудь кельи.

И вдруг кто-то зловеще крикнул: «Поймали!» Но оказалось, что поймали не Огнянова, а господина Фратю, которого вытащили из-под лавки в келье матери Нимфодоры и сразу же отпустили.

Прислонившись к перилам галереи, Рада напряженно следила за ходом поисков. Она была сама не своя от страха за Огнянова и заливалась слезами. Позабыв об осторожности, она дала волю своим чувствам, и все окружающие сразу поняли, что она любит Огнянова. На нее стали коситься, но Раду мало беспокоило мнение этих болтливых баб, равнодушных к опасности, грозившей ее любимому, и слезы ее лились безудержно.