Говард Фаст - Спартак

— Джентльмены — джентльмены, вы забыли кто вы!

Они перестали болтать и повернулись к нему.

— Джентльмены, мы столкнулись с преступлением горстки ничтожных, грязных, обреченных на убой рабов. Мы не столкнулись с вторжением варваров. Но даже если бы было так, джентльмены, мне казалось, что Сенат может вести себя несколько иначе! Мне кажется, что мы обязаны соблюдать определенное достоинство!

Из-за него они были в ярости, но он был в ярости из-за них. Он взял за правило, никогда не выходить из себя, но однажды это случилось, и он человек низкого рождения и происхождения, простолюдин, оскорбил и смирил величайшее августейшее сообщество во всем мире. — Черт с ними! — сказал он себе, и вышел из зала с их благочестивой защитой собственного достоинства, от которой звенело в ушах, и пошел домой.

Этот день жил с ним. Каждая минута этого дня жила с ним. У него был повод испугаться. Он нарушил свои священные правила поведения. Он вышел из себя. Он нажил врагов. Идя по улицам своего любимого Рима, он был полон страхов по поводу того, что сделал. Но страх смешивался с презрением к своим коллегам и презрением к себе, за то, что он не мог даже сейчас преодолеть свой страх перед Сенатом и его укоренившимся почитанием дураков, захвативших эти места.

На этот раз он был слеп к запаху, звуку и виду его любимого Рима. Гракх был горожанином, здесь рожденным и выросшим, а его местом обитания был город. Это была его часть, и он был ее частью, и он лелеял непревзойденное презрение к далеким горизонтам, зеленым долинам и журчащим ручьям. Он научился ходить, бегать и драться в извилистых переулках и грязных канавах Рима. В детстве он взбегал, как козел на высокие крыши бесконечных многоквартирных домов. Запах древесного угля, который пронизывал город, был самым сладким из знакомых ему ароматов. Это была одна из областей его жизни, где цинизм никогда не побеждал. Пройтись по узким рыночным улицам, между рядами тележек и киосков, где товары всего мира были выставлены и проданы, всегда было для него новым приключением. Половина города знала его в лицо. Слышалось «О, Гракх»! здесь, и «О, Гракх!» там, без церемоний или суеты, и продавцы, и сапожники, и нищие, и лодыри, и ломовые извозчики, и каменщики, и плотники, любили его, потому что он был одним из них, и боролся и цеплялся на своем пути к вершине. Они ему нравились, потому, когда он покупал голоса, он платил самую высокую цену. Они ему нравились, потому он не заносился, и потому предпочитал ходить, а не ездить. И потому, он всегда успевал поздороваться со старым другом. То, что он не предлагал лекарства от их растущей нищеты и безнадежности в мире, где рабы заставляли их становиться бездельниками и попрошайками, которые жили на пособие государства, мало что изменили. Они не знали никакого лечения. И он, в свою очередь, любил их мир, мир мрака, где возвышающиеся многоквартирные дома едва не сталкивались на грязных переулках и подпирались бревнами, мир улиц, шумных, грязных, убогих улиц величайшего города мира.

Но в тот день, который он так живо помнил, он был слеп и отключен от всего этого. Он прошел по улицам, не обращая внимания на приветствия. Он ничего не покупал в киосках. Даже вкусные кусочки жареного бекона, фаршированные шеи и копченая колбаса, приготовленные на стольких тележках, не привлекли его. Обычно он не мог сопротивляться уличной кулинарии, медовым пирожным, копченой рыбе, сушеным соленым сардинам, маринованным яблокам, и несвежей икрой; но в тот день он стал невосприимчив к этому и погрузившись в собственную тьму, он возвращался к себе домой.

Гракх, почти такой же богатый, как Красс, никогда не позволял себе построить или купить одну из частных вилл, которые поднимались в новой части города, среди садов и парков вдоль реки. Он предпочел занимать первый этаж многоквартирного дома в его старом районе, и его двери были всегда открыты для тех, кто хотел его видеть. Следует отметить, что многие зажиточные семьи жили на первых этажах. Они выбрали своим жилищем многоквартирные дома, а в Римском многоквартирном доме арендная плата снижалась, а страдания увеличивались, стоило лишь подняться по шаткой лестнице, ведущей к верхним этажам. Обычно только на двух нижних этажах была вода, какой-нибудь туалет или место для купания; но старая племенная община не была такой в далеком прошлом, повсюду наступило абсолютное разделение на богатых и бедных, и у многих состоятельных торговцев или банкиров, настоящее гнездо бедности возвышалось на семь этажей над головой.