Иван Ботвинник - Скиф

Порсена чуть заметно улыбнулся. Зрительный зал был пуст, но невидимые, те, для кого он играл, были тут. Их тепло, их дыхание, учащенное биение сердец поддерживали великого актера.

— Я могу покинуть сцену…

Тиридат сразу смягчился.

— Зачем покидать сцену? Я только советую тебе… Дело ли актера вмешиваться в игру царей? Ты обязан забавлять нас в часы досуга. Пусть твое искусство служит любви и красоте.

— Учитель! — в орхестру стремительно влетел Артаваз. — Я наслаждался твоей игрой из глубины зала. Как хорошо, что ты здесь! Тиридат потом выскажет свои взгляды на искусство, а теперь я провожу тебя. — Он лукаво повел бровью. — Конечно, если царевич отпустит нас?..

Площадь перед театром была безлюдна. Дворцовая стража успела разогнать народ, собравшийся приветствовать любимого актера.

Во дворце Эмилий Мунд требовал немедленной выдачи Митридата, заточения Артаваза и казни Порсены.

— Ты требуешь невозможного, — сердито возражал Тигран. Его толстый, изрытый оспой нос покраснел от сдержанного гнева. — Старого Понтийца, если он вам нужен, берите сами, но его… надо найти… Я не знаю, где укрывают его горцы. Артаваза я приструню, но Порсену трогать нельзя: народ разнесет мою столицу.

Артаваз и Порсена не ведали, какие идут разговоры в царском дворце. Они шли по улицам старой Артаксаты. Над городом вздымались снежные вершины гор. А внизу красная армянская земля дышала своим теплом.

Узкие улочки предместий были полны людского гомона. От уличных мангалов — маленьких переносных печурок, пылавших перед лавочками, — струился жар. На них жарили каштаны, тыквенное семя, пекли тонкие, как папирус, чуреки.

Разносчики в плоских шапочках и длинных белых рубахах, перехваченных цветными поясами, продавали вяленые дыни и длинные бусы из крупных орехов, залитых застывшим виноградным соком.

Сапожник, греясь у мангала, чинил каблучок сафьяновой туфельки. Громоздкий ткацкий станок, вытащенный из мастерской на улицу, преграждал пешеходам дорогу. Переговариваясь с сапожником, ткач метал в кроснах челнок.

— Взгляни, царевич, какой прекрасный узор, — заговорил Порсена, указывая своему спутнику на работу ткача. — Какие яркие и вместе с тем гармоничные, не кричащие тона! Это наш край: сочный, полный жизни, трудолюбивый и скромный. Твоей следующей темой должен быть Гайк огнеликий, тот, что победил тьму, прорубил горы и дал начало рекам, оросившим армянскую землю.

— Сейчас я полон Прометеем, учитель, — отозвался Артаваз, рассматривая красочные узоры ткани. — Мне хочется найти достаточно сильные, прекрасные армянские слова, чтобы передать дух великого Эсхила. Я уже написал несколько строк, в которых… Но лучше послушай:

— Это не совсем Эсхил, — Порсена улыбнулся, — но это царевич Артаваз. Ты вложил в Эсхилова Прометея свои мечты.

— Не скрою. Я хотел бы дать моему народу армянского Прометея. Таким я его вижу. Переводя Эсхила, я думаю о моем деде. Он стоит перед моими глазами — старый, нет, не старый, а только седовласый, вечно юный царь — кочевник. Ни полчища врагов, ни пустыни не смогли сломить его — титана, заточенного в горном замке моего отца.

во-гречески продекламировал Артаваз.

Их остановил сапожник.

— Я уразумел: молодой господин из тех, кто слагает стихи, — сказал он, подбрасывая в руке сафьяновую туфельку. — По-гречески я не могу, но армянскую сказку рассказал бы!

Порсена и Артаваз переглянулись и пошли дальше.

— Жаль Артаксату.

Артаваз любящим взглядом окидывал раскинувшуюся в садах старую столицу: путаные переулочки предместий, широкие, обрамленные купами дерев площади, круглые своды мозаичных храмов. Вблизи на их стенах можно было рассмотреть: Гайк, в оранжево-алых одеждах, с пламенеющими волосами и огненной бородой, вонзает меч в зелено-темного демона тьмы, а Вахтанг, весь лазорево-ясный, изливает сияние на родную землю… Даже запах лавчонок, пряный, сладкий и подчас назойливо резкий, был дорог молодому царевичу.

— Я посетил Тигранокерт совсем недавно, — задумчиво проговорил Артаваз. — Меня туда повез отец. Сколько народу погибло там при воздвижении дворца!