Карин Эссекс - Клеопатра

— А тут еще этот кровосос Рабирий…

Рабирий, кредитор, явился в поместье Помпея и потребовал, чтобы Авлет вернул шесть тысяч талантов, которые Рабирий надлежащим образом дал ему в долг. С помощью этих денег царь должен был стать другом и союзником Рима. «Требуй денег у моей жены», — ответил Авлет и поведал дородному кредитору о своих неприятностях. В конце концов Рабирий пообещал похлопотать за царя через своих влиятельных друзей в Сенате и снова дал Авлету денег в долг.

У Клеопатры мутилось в голове — она выпила слишком много почти не разбавленного вина. Недовольный безучастностью дочери к его бедам, Авлет перевернулся на живот и начал рассказывать о своих несчастьях римлянке, которая лежала на соседнем ложе. Когда Клеопатра справилась с приступом дурноты, она услышала, как Авлет говорит:

— … А моя презренная жена воспользовалась случаем и настроила против меня Совет. Я ничего не знаю ни о судьбе моего доверенного советника Деметрия, ни о судьбе моих остальных четырех детей.

Царь говорил громко, в расчете на то, что его услышит и хозяин дома. Но Помпей не обращал внимания ни на что, кроме своей жены и пищи, которую она вкладывала ему в рот.

— Я не сомневаюсь, что вскоре Сенат услышит о моем бедственном положении и придет ко мне на помощь, как сам я пришел на помощь Риму, когда у Рима были неприятности с Иудеей, — многозначительно проговорил Авлет — и опять слишком громко.

Клеопатра услышала, как ее отец спросил у римлянки, которая со скучающим видом сидела на соседнем ложе:

— Не желаешь ли послушать, как я играю на флейте?

— Да, с удовольствием послушаю… — ответила матрона. — Но только не сейчас.

Царю снова отказали. Клеопатра тяжело вздохнула и опустила голову на колени. Как однообразны эти римские пиршества! Еда, которую здесь подают, недостаточно хороша и не подходит для желудка царевны. Все беседы сводятся к мелким сплетням, обсуждению рецептов блюд и извечным римским трудностям с ленивыми рабами. Клеопатра заметила, что римляне презирают утонченное изящество греков и в то же время завидуют ему. Знатных юношей, которые почитают эллинское искусство и литературу, здесь называют «греколюбами» — «эллинофилами» — и считают их недостаточно мужественными. Клеопатра с надменным достоинством сносила презрение римлян к ее народу, и Хармиона всячески ее одобряла и поддерживала в этом. Бессмысленно доказывать варварам превосходство эллинской культуры.

Во время пиршества римляне непрестанно разговаривали, не утруждая себя тем, чтобы прикрывать набитые пищей рты. Они целовались, даже не прожевав пищи, звучно срыгивали, извергали газы, проливали соус на одежду и на прислужников и громко смеялись над болтливым поэтом, который пел для гостей, пока они пировали. Римляне так же жадно поглощали еду, как и большую часть денег и прочих богатств мира. Они поистине были ненасытны.

Авлет завел беседу с женщиной, которая ударила старого раба-испанца, но в разговор вмешался ее муж. Размахивая золотым кубком, он спросил у матроны:

— Увидим ли мы снова то, что ты съела на пиру, как это было в прошлый раз?

Гости захохотали. Женщина наградила мужа свирепым взглядом. А он тем временем продолжал:

— Эти блюда выглядели так красиво, прежде чем попали внутрь, и были ужасно отвратительны, когда ты извергла их обратно.

— Как будто ты сам не заставил всех любоваться таким же зрелищем! — ответила она. — Мне тогда просто попался плохой кусок рыбы, вот и все.

Клеопатра закрыла глаза и вознесла молитву богине, чтобы эта женщина не сделала того, на что намекал ее муж. Но, похоже, богиня ее не услышала. Авлет рассказывал римлянке о своих бедах, и вдруг матрона закрыла рот руками и бросилась бегом из пиршественного зала, оставляя за собой след блевотины. Прислужники засуетились, принялись подтирать пол. Когда матрона вернулась, один раб отер ей лицо влажным полотенцем, другой наполнил ее кубок вином, а третий стал отчищать ее одежду. И за все эти заботы рабы не получили ни слова благодарности. А Авлет по-прежнему надоедал рассказами о своих несчастьях всем, кто его хоть немного слушал.

Геката поднялась, собираясь покинуть пиршество, и подошла к ложу Клеопатры, чтобы пожелать царевне доброй ночи.

— Ты видела когда-нибудь подобное постыдное проявление дикости? — шепотом спросила утонченная гречанка.

После смерти Мохамы Геката стала близкой подругой Клеопатры. Царевне нравилась неестественно длинная шея гречанки и гордая посадка головы. Клеопатра прижалась к полному животу Гекаты и закрыла глаза, жалея, что не может каким-нибудь чудом исчезнуть отсюда прямо сейчас. Рядом с Гекатой царевна особенно остро чувствовала свое несовершенство. В гречанке воплотились все самые важные женские достоинства. Клеопатра замечала, что ее отец неизменно подпадает под очарование низкого грудного голоса Гекаты. Он не мог отказать ей ни в чем, когда Геката подходила с просьбой, поднимала на царя взгляд и начинала дышать чаще. Авлет таял при взгляде на ее высокую, полную, мягкую грудь, которая вздымалась в такт дыханию. Клеопатра была лишена всех этих достоинств. Она все еще была маленькой и прямой, как палка, и даже не надеялась, что когда-нибудь и у нее появятся соблазнительные округлости и она станет такой же пышной и горячей женщиной, как Мохама, или такой же стройной и желанной, как Геката.