Я сидела на большой террасе над Волгой. Рядом со мной был друг моего отца, врач.
— Может быть, надо позвать к столу гостей, — сказала я, — ужин уже готов.
— Нет, Ваш сын сам все организует, — отозвался мой собеседник.
Раздался по радио голос сына:
«Восемьдесят девять лет тому назад в этот час родилась наша мама. Она прожила тяжелую и долгую жизнь и осталась полноценным человеком. Двадцать лет провела в тюрьмах, лагерях, ссылке. За всю свою жизнь она не получила ни одной награды, медали или звезды… А впрочем я не прав. В ее приговоре, который сохранился и который подписал Вышинский, называют ее неразоблачившимся конспиратором, который ничем не помогал следствию и суду. Эту фразу мама считает за высокую оценку. Выпьем же за ее жизнь!»
— Она и танцевать еще может! — воскликнул доктор и крепко взял меня под руку. Зазвучала музыка. Мы с доктором сделали несколько ритмичных шагов. И вдруг я увидела в конце террасы моего первого мужа Юделя! Я вырвала руку и побежала к нему, а он мне навстречу.
Он обнял меня, целовал мои руки, щеки. Я чувствовала его запах: одеколона, реактивов, с которыми он работал в лаборатории, его кожи. Я была счастлива… В это время доктор сказал: «Она умерла!»
И раздались голоса:
— Какая легкая смерть! Какое счастье написано на ее лице!
Я подумала: да, какая хорошая смерть, я умерла на руках у человека, которого я любила! Я узнала его запах, которого не слышала пятьдесят пять лет!..
В этот момент я проснулась в своей комнате в Москве, не было моей любимой Волги, не было моего мужа. Это был сон. Как жаль!
Стихи, написанные в лагерях и тюрьмах
(не вошедшие в книгу «Путь»)
Эти стихи не предназначались для публикации. Я слагала их потому, что записывать было нельзя. А хотелось запомнить, унести в будущую жизнь (а вдруг она будет!). Она наступила. Может быть, кому-нибудь будет интересно прочесть их, как дневниковые записи, как свидетельские показания долгих, бесконечно долгих лет заточенья, бесправия.
Ольга Адамова-Слиозберг, 1988 год
Пронзает сердце острая игла…
Всё та же камера, всё то же пробужденье.
В окно через решетку льется мгла,
И знаменует утра приближенье.
Четыре бьет. Настал мой час томленья.
Но час проходит. В пять уже светло.
Беру французский вычурный роман
И уношусь под небо дальних стран,
Где жизнь легка и где всегда светло.
Там женщины нарядны, точно птицы,
Там о любви мужчины говорят,
Там героине, верно, не приснится
Ни эта камера, ни этих прутьев ряд,
Ни дверь с глазком, ни черная параша,
Там на оправку не приходят звать…
Но в самом деле уж пора вставать.
Бьет шесть, гремят замки…
Эх, жизнь — жестянка наша!..
День тянется, как нагруженный воз.
Обед. Прогулка. Книги. Разговоры.
Порой случайные бессмысленные споры.
И, наконец, событие — допрос.
И снова ночь. И снова предо мною
Воспоминания проходят чередою.
И не могу я прошлому простить!
Как мало сделано! Как мало я жила!
Ужель конец? Нет, слишком рано.
Моя душа — одна сплошная рана.
И страстно, страстно хочется мне жить.
Лубянская тюрьма, 5 мая 1936 года
Когда ниже упасть нельзя,
Когда всё потеряно,
Познается цена вещам,
Словам и верованиям.
Если зажжется во тьме
Факелом сердце горящее,
Значит, навстречу мне
Встало Настоящее.
Жалость, сильнее, чем боль,
Сильнее, чем жажда жить,
Нас повенчала с тобой…
Это ли, друг, забыть?
Крепко проверено мной:
В страшный судный час,
Девочка, мальчик мой,
К вам душа рвалась.
В час, когда руку дать —
Значило — вместе пасть,
Не усомнилась я в вас,
Сестры, отец и мать.
Если в этой тьме
Сердце рванется спящее,
Значит — даже тюрьме
Не убить Настоящее.
1936 год
Когда ночами мучима тоской,
Ища напрасно отдых и покой,
В пережитом ответа я искала:
Что жизнь мою и гибель оправдало?
Когда я видела, что целый свет
Враждебен мне, что мне опоры нет,
Чтоб смертную тоску от сердца оторвать,
Я принималася в уме перебирать
Стихи любимые. Сквозь тьму веков, сквозь дали,
Сердца родные сердцу вести слали,
И отзывалися слова в душе унылой,
Как ласка друга, трепетною силой.
В реке поэзии омывшися душой,
Я снова силу в жизни находила:
У Пушкина гармонии училась,
У Кюхельбекера — высокой и прямой
Гражданской доблести, любви к искусству
И чистой дружбы сладостному чувству.
Веселой радости в безжалостном бою,
Бездонной нежности и мужеству терпенья
Училась у насмешливого Гейне,
Свободе жизнь отдавшего свою.
И Лермонтов, могучий, мрачный гений,
Мне раскрывал весь мир своих мучений.
И вас, учителя людей, я вспоминала,
Ромен Роллан и Франц, Тургенев и Толстой,
В мир ваших мыслей погружась душой,
Я горькую печаль свою позабывала.
И с человечеством вновь через вас родня,
Гнала ночной кошмар и шла навстречу дня.
Читать дальше
Конец ознакомительного отрывка
Купить книгу