Гор Видал - Император Юлиан

Наконец настал и мой черед. За мной явился одетый в роскошные одеяния гофмаршал, показавшийся мне палачом. Епископ Георгий скороговоркой благословил меня, а гофмаршал дал последние наставления, как подходить к императору и какими ритуальными словами его приветствовать. Мне показалось, будто меня куда-то несет, и всю дорогу я снова и снова повторял про себя слова приветствия, пока не очутился лицом к лицу с императором.

Констанций сидел в апсиде зала не на троне, а на обычном стуле. Рядом с ним стоял Евсевий, он держал в руках ворох каких-то бумаг. У ног Констанция на табурете с самодовольным видом восседал Галл.

Не знаю, как мне удалось произнести приветствие: заученные слова слетали с губ сами собой. Констанций оглядел меня долгим проницательным взглядом и более не смотрел в мою сторону на протяжении всей аудиенции. Он был из тех, кому трудно смотреть людям прямо в глаза, - и дело тут не в трусости или нечистой совести. Мне это тоже свойственно. Любому правителю неприятно читать в глазах подданных испуг, корысть или алчность, а тем более сознавать, что одним своим существованием он внушает животный страх. Констанций часто поступал дурно, но чужая боль не доставляла ему удовольствия. В этом отношении он был выше таких, как Калигула или Галл.

Констанций заговорил быстро и бесстрастно.

- Нам было приятно узнать об успехах в учении нашего благороднейшего брата Юлиана. Епископ Георгий доложил нам, что ты желаешь готовиться к рукоположению в священный сан. - Он сделал паузу, но не для того, чтобы дать мне высказаться, а чтобы придать больший вес тому, что намеревался сказать; я просто онемел, а Констанций продолжал: - Тебе следует знать: твое желание посвятить себя Богу нас радует. Не так уж часто члены императорской фамилии удаляются от мира, но Господня благодать вообще не часто нисходит на смертных. - И тут меня осенило: так вот какая темница ждет меня! Паук искусно сплел свою паутину: я обречен стать священником, поскольку в рясе не смогу претендовать на власть. - Епископ Георгий говорит, что ты глубоко проник в сущность споров, которые, к нашей печали, раздирают святую церковь, - продолжал Констанций. - Он заверил меня, что, изучая богословие, ты познал истину и, как все истинно верующие, считаешь, что Бог-сын подобен Богу-отцу, но не един с ним. Разумеется, принадлежность к царствующей фамилии возлагает на тебя некоторые особые обязательства, и ты не сможешь оставаться в сане простого священника. Уже сейчас ты служишь в церкви чтецом, а в Константинополе можешь рассчитывать на получение священного сана. Это обрадует нас, но еще более возрадуется Господь наш, подвигнувший тебя на служение себе. Итак, мы приветствуем нашего брата, достойного потомка основателя нашей династии Клавдия Готика. - Констанций протянул мне руку для поцелуя - это означало, что аудиенция окончена. Я успел сказать лишь то, что положено по церемониалу и ни слова более. Пятясь к выходу, я заметил, что Галл заговорщически улыбается Евсевию.

Мне хотелось бы знать: о чем тогда думал Констанций? Полагаю, уже тогда я его озадачил. Галла было не трудно раскусить, но что представляет собой этот молчаливый юноша, желающий стать священником? Готовясь к встрече, я хотел произнести перед Констанцием целую речь, но он не дал мне этой возможности. Как ни странно, ему нелегко давалось общение с людьми. Он не умел вести беседу и мог лишь что-то вещать с высоты трона. Кроме хранителя императорской опочивальни и императрицы Евсевий, он ни с кем не делился мыслями. Это был своеобразный человек; сейчас, будучи на его месте, я испытываю к нему большую симпатию, чем в юности, но любовью это не назовешь. Постоянное общение с людьми более высокого интеллекта, нежели его собственный, еще более усилило его природную подозрительность и заставило замкнуться в себе. Как известно, еще в юности он не выдержал экзамена по риторике единственно из-за своего тугодумия, а позже пристрастился писать стихи, от которых все только руками разводили. Единственное "умственное упражнение", к которому, как мне рассказывали, он проявил способности, - это галилейские словопрения, но ведь на галилейском соборе может преуспеть любой деревенский пустомеля. Достаточно вспомнить Афанасия!

И все же аудиенция у императора принесла мне облегчение. У меня, разумеется, не было ни малейшего желания становиться священником, но если ценой ухода от мира я мог купить себе жизнь - что ж, я был готов заплатить эту цену.