Гор Видал - Император Юлиан

Городской префект был настолько бестактен, что показал нам базилику, в которой лежат останки богомерзкого Вавилы. С печалью в сердце смотрел я на длинную цепочку паломников, ждущих своей очереди, чтобы приложиться к его "мощам". Они всерьез считают, что кости этого мертвеца обладают целебной силой, а к вещим источникам Аполлона никто из них и близко не подходит. Рядом с храмом стоит целая мастерская, изготовляющая галилейские сувениры; по всей видимости, это предприятие приносит немалый доход. До чего только не доводит людей суеверие!

День уже клонился к вечеру, когда мы подошли к храму Аполлона. Вокруг него стояла большая толпа, но все они пришли не для того, чтобы почтить бога. Это были просто любопытствующие.

Я вошел в храм. Глаза не сразу привыкли к царившему там полумраку, но минуту спустя я уже смог различить великолепный колосс Аполлона и понял: никаких приготовлений к жертвоприношению сделать не успели. Я повернулся было, чтобы уйти, но в этот момент из дальнего конца храма навстречу мне метнулись две тени. Одна оказалась дядей, другая - грузным человеком с объемистым мешком в руках.

С трудом переводя дух, дядя представил его как верховного жреца Аполлона. Верховный жрец! Скорее всего городские власти просто поручили этому человеку подметать в храме и следить, чтобы в нем не поселились бездомные или он не превратился в место греховных утех либо общественный нужник. За неимением жрецов из сторожа при храме сделали верховного служителя божества.

- Да, государь, мы совершенно без денег. Я не смог купить для обряда белого быка или хотя бы козла… а я всегда говорил, чем хуже козел, особенно если он не слишком стар и жилист? Узнав, что ты идешь сюда, я принес тебе из дома все, что у меня осталось. По-моему, она совсем не жесткая. -С этими словами он вынул из мешка разъяренную серую гусыню.

Видя, что я вот-вот взорвусь и заору, дядя поспешил вмешаться:

- Да, жрец, сегодня обойдемся этим, но завтра мы устроим настоящее жертвоприношение. Прикинь, сколько ты сможешь собрать бывших жрецов, а утром отрепетируем весь обряд. Расходы я беру на себя. Кроме того… - Так говорил он без остановки, пока я не взял себя в руки. Учтиво поблагодарив остолопа "жреца" за труды, я помолился Аполлону и вышел из храма, избавив гусыню от уготованной ей печальной участи.

К счастью, во дворце меня ждала приятная новость: из Антиохии прибыл великий Либаний. Это была наша первая встреча, и должен признаться, я испытывал сильное волнение. Либаний - человек благородной внешности, борода у него седая, глаза помутнели от катаракты. Он слепнет, но, будучи истым философом, не жалуется на судьбу. В тот вечер у нас с ним была длительная беседа, и это повторялось до конца моего пребывания в Сирии. Мне доставило огромное удовольствие исполнить давнее желание Либания: он стал квестором Антиохии.

Либаний: Удивительно, как порой память изменяет человеку! Я никогда не обращался с подобного рода просьбами. Единственное, о чем я просил, - это дать мне возможность защищать интересы родного города перед Священной консисторией, но сделал я это по настоянию антиохийского сената. Впоследствии мне не раз приходилось пользоваться этим правом, чтобы оправдать некоторые действия, а часто и проступки своих сограждан. Хотя до страшного двадцать второго октября было еще далеко, я интуитивно чувствовал, что между императором и городом назревает серьезный конфликт. Я равно любил в нем обе стороны и считал, что на мне лежит обязанность их примирения. С этим согласились мои друзья - сенаторы и Юлиан. Я тешу себя мыслью, что спас родной город от кровавой резни, неизбежной при любом другом императоре. Так или иначе, Юлиан назначил меня квестором не по моей, а по своей инициативе. Я не просил у него ни этой должности, ни какой-либо другой. В конце концов, всему миру известно, что позднее я отказался от высокой должности преторианского префекта! Никогда в жизни я не домогался ни титулов, ни почестей.

В отношениях с Юлианом я вел себя диаметрально противоположно Максиму. Я не делал никаких усилий, чтобы завоевать его расположение. Я ни разу не просил аудиенции по личным вопросам, а лишь тогда, когда мне нужно было постоять за свой город. В записках Юлиана нет подробного описания нашей первой встречи, и я сделаю это сам, так как мое поведение тогда задало тон всем нашим дальнейшим отношениям, которым суждено было стать столь непродолжительными. По правде говоря, я ожидал, что Юлиан пригласит меня к себе сразу по прибытии в Антиохию. Уже много лет между нами шла оживленная переписка, а в Никомедии он даже нанимал стенографа для записи моих лекций. Его литературный стиль сложился под сильным влиянием моего слога, и этим я горжусь больше всего. Однако неделя шла за неделей, а меня все не вызывали. Впоследствии Юлиан принес за это извинения, сославшись на крайнюю занятость. Я, разумеется, отнесся к ним с пониманием, но, по правде говоря, тогда я просто горел желанием встретиться с императором. Так чувствует себя отец, гордый успехами одаренного сына. Нет нужды говорить, что я не пропускал выступлений Юлиана в городском сенате. В одном из них он назвал меня лучшим украшением в короне Востока. После этого все сочли, что я пользуюсь особой милостью императора, но приглашения из дворца по-прежнему не поступало.