Гор Видал - Император Юлиан

В августе во время заседания Священной консистории я узнал, что ко мне прибыл посланник с важным письмом от Шапура.

- Как ты думаешь, чего он желает, мира или войны? - спросил я у Хормизда, который в тот день присутствовал на заседании.

- Мой брат всегда стремится к тому и другому сразу: к миру для себя и войне для тебя. Когда ты безоружен, он вооружается, когда ты вооружен… пишет тебе письма.

Посланника ввели в зал заседаний. Это был не перс, а богатый сирийский купец, торговавший с Персией. Он только что прибыл из Ктезифона. Толку от него было мало. Он повторял одно и то же: его попросили доставить письмо. Вот и все. Однако он прибыл в Антиохию вместе с персом, который должен был доставить ответ своему царю. Я попросил привести этого перса к нам. Он был явно из знатного рода: высокий, сухопарый, а лицо непроницаемое, как у статуи. Лишь однажды он выдал свои чувства - когда Хормизд обратился к нему по-персидски. Он вздрогнул и ответил, но, поняв, с кем имеет дело, резко оборвал речь и умолк.

Я спросил Хормизда, что он сказал посланнику Шапура.

- Я знал его семью и спросил, жив ли его отец, - негромко ответил он.

Похоже, он от тебя не в восторге. Ничего, возможно, скоро все будет по-другому. - Я передал письмо Хормизду, он бегло прочел его на своем мягком шепелявом языке и тут же перевел. Суть письма сводилась к тому, что Шапур желает прислать послов, и это все, но скрытый смысл был ясен.

- Он боится тебя, Август, и хочет мира, - прокомментировал Хормизд, передавая мне письмо. Я уронил его на пол - знак пренебрежения к собрату по трону - и сказал Хормизду:

- Передай персу, что его царю нет нужды присылать мне послов. Скоро я сам буду в Ктезифоне.

Это было официальное объявление войны.

В Антиохии я диктовал без передышки по десять - двадцать часов, пока не садился голос, но и после этого продолжал диктовать сиплым шепотом, изо всех сил стараясь, чтобы меня поняли. И тем не менее я не успевал сделать все, что требовалось. Два февральских эдикта были встречены неодобрительно. В Кесарии галилеяне подожгли местный храм Фортуны. За это я наложил на город штраф и вернул ему старое название - Мазака; такой нечестивый город не заслуживает права именоваться Кесарией. Из Александрии мне донесли, что мой враг, епископ Афанасий, не намерен покидать город, хотя я специальным указом выслал его из Египта.

Как сообщал осведомитель, Афанасий прячется в доме очень богатой и красивой гречанки, по всей вероятности, своей любовницы. В таком случае мы располагаем против него убийственным оружием, так как его авторитет в значительной степени зиждется на так называемой святой жизни. Я отдал приказ неусыпно следить за ним, пока не настанет подходящий момент, чтобы изобличить его сластолюбие. Когда Афанасию сообщили, что я его высылаю, он якобы сказал: "Это облачко скоро уйдет". Какая самоуверенность!

Кроме того, я велел отстроить храм Сераписа в Александрии и вернуть ему древнюю реликвию - "Ниломер", прибор, которым измеряют уровень подъема воды в Ниле. Галилеяне перенесли его в одно из своих строений, а я вернул на место. В это же время я укрепил антиохийский сенат, введя в него (несмотря на их отчаянное сопротивление) две сотни самых состоятельных горожан.

В сентябре я с помощью Максима составил самый важный из изданных мною до сих пор эдиктов - эдикт об образовании. Мне представляется, что галилеяне обязаны своими успехами эллинской риторике и диалектике, которыми овладели в совершенстве и теперь бьют нас нашим же оружием. В то же время мы не требуем от наших жрецов преподавать Писания Матфея, Марка, Луки и Иоанна - и не только по той причине, что их греческий слабоват. Совсем нет, просто наши жрецы не верят в божественность Назарея и не считают возможным преподавать учение его апологетов, дабы не оскорблять чувства верующих. Вместе с тем галилеяне преподают наших классиков во всех академиях мира. Превознося их слог и остроумие, они порочат их идеи. С таким положением мириться нельзя, и я запретил галилеянам преподавать классическую литературу. Само собой разумеется, строгость этого закона вызвала немалые нарекания. С сожалением должен отметить, что от него пострадали несколько выдающихся учителей, но другого выхода у меня не было. Либо мы проведем черту между гомеровскими богами, с одной стороны, и приверженцами мертвого иудея - с другой, либо нас поглотит пучина надвигающегося безбожия. Друзья с этим не согласны, в особенности Приск, но здесь мы с Максимом не уступили ни на йоту. Мой эдикт относится ко всем галилеянам без исключения, но затем я был вынужден внести некоторые поправки и разрешил преподавать Проэресию в Афинах и Марию Викторину в Риме. Оба с радостью приняли этот знак моего расположения. В Константинополе мой старый учитель Екиволий отрекся от галилейского безумия и вернулся в лоно истинной веры, о чем заявил в очень красноречивой декларации.