Валентин Рыбин - Семь песков Хорезма

— Жив твой мальчонка-то, которого из Хивы привез? — спросил Шульц.

— Жив, вон он... А зачем он вам спонадобился? — сердце у Касьяна захолодело.

— Затем, что надо! — грубо отозвался Шульц и приказал Касьяну вместе с мальцом садиться в карету.

Ефросинья заплакала, запричитала:

— Ох, горюшко нам, горе-горькое! Дознались окаянные... Ой, Кирилушка, да за что же тебя-то, сиротинушку несчастного в Лянбург?

— Цыц, старая! — прикрикнул старший, с погонами хорунжего. — Ничего с твоим Кирилушкой не сделается. Не съест его губернатор! — И повел Кирилла к карете. Касьян, тупо озираясь по сторонам, словно ища помощи, побрел следом.

Ефросинья успела забежать в избу, вынесла пышки, сунула старику, и опять завыла:

— На кого же вы меня оставляете! Всю жизнь мыкалась одна, когда он в Хиве невольничал, и опять его заарестовали!

Кучер щелкнул длинным кнутом, лошади сорвались с места, и понеслась крытая коляска по мокрому снегу.

Казаки поскакали следом. Крестьяне, выйдя из изб, молча смотрели вслед уехавшим и уже потихоньку принялись осуждать Ефросинью: «Ишь ты, спрятала змееныша, пригрела в своей избе... Не хватало нам еще тут хивинского духу...»

Карета между тем катила по берегу Урала, из-под конских копыт летели ошметки снега и грязи. Не успел дед с приемным внуком опомниться, как оказались в самом городе Оренбурге. Вылезли перед собором на площади и затоптались на месте, оглушенные колокольным звоном, как раз звонили к обедне. Народу на площади тьма-тьмущая, и не понять ни деду Касьяну, ни Кирилке, отчего понабежало столько люда. Но вот от губернаторского высокого дома, с колоннами и множеством окон, потянулась к караван-сараю кучка нарядно одетых хивинцев. И понеслись голоса отовсюду: «Вон оно, вон оне, нехристи!» Касьян перетрусил, увидев хивинского посла с его свитой, и теперь уже без всяких сомнений решил: «Затребовали нас с Кирилкой назад в Хиву! Другого не могет быть! Иначе зачем же привезли к самому губернатору?!»

— Ну ладно, айда, холопы, неча глаза пялить на басурман! — весело распорядился хорунжий. — Небось, в Хиве нагляделись на них!

Хорунжий ввел старика с мальцом в губернаторский дом. Он приказал Касьяну оставаться в вестибюле, а Кирилку повел по коридору, и, остановившись у одной из дверей, постучал. Дверь открылась, и на пороге появился казак без ремня, с расстегнутым воротником. Пахло от него вином, и глаза горели красным огнем, как у черта. Хорунжий доложил, что распоряжение выполнено: малец, бывший хивинский невольник, доставлен в целости и сохранности. Из другой комнаты донеслось:

— Пусть войдет сюда!

Хорунжий подтолкнул Кирилку, и тот в полном неведении, зачем его сюда привезли, вошел во вторую комнату. Он увидел сидящего на диване барина с роскошными черными усами и вьющейся шевелюрой. Барив был в белой шелковой рубахе и, по всему видно, малость пьян, потому как на столе стояли бутылки, стаканы и всякая закуска: колбаса нарезанная, осетрина, огурцы соленые.

— Садись, Кирилл. За стол садись, поешь с дороги, — сказал, широко улыбаясь, барин. Видя, что мальчик боится, насильно усадил его на стул, подал ломтик хлеба с колбасой. — Ешь, ешь, Кирилл Сергеевич, и не удивляйся. В нашей жизни ничего удивительного нет. Все просто. Я был в Хиве, и отец твой спас мне жизнь. А я в благодарность ему спасаю тебя от голода и холода, от беспросветной доли твоей. Ты понял меня?

— Угу, — кивнул Кирилл, давясь от поспешности затиснутыми в рот колбасой и хлебом.

— Отец твой, Сергей Алексеевич, прекрасной души человек, просил устроить твою жизнь... Вот я подумал, посоветовался с здешним оренбургским губернатором генералом Обручевым, и решили мы с ним определить тебя в Неплюевский кадетский корпус. Слыхал о таком?

— Нет, — отозвался Кирилл, не переставая жевать.

— Это школа такая... военная, — начал пояснять Данилевский. — Будешь в ней жить и учиться, а как закончишь учебу, получишь младший офицерский чин и будешь называться господином.

— Кто — я? — не понял Кирилка.

— Ты, конечно, а кто же! — Данилевский засмеялся и взлохматил пятерней голову мальчика.— Поешь и отведу я тебя в кадетский корпус, к начальнику. Там тепло и чисто...

— А деда куда же? — спросил Кирилл. — Он внизу, у дверей, один сидит.

— Дед назад в деревню свою вернется. Будет навещать тебя время от времени, это не возбраняется, — охотно растолковал Данилевский и вынул из походной сумки сложенный вчетверо листок. — Читать ты, конечно, не умеешь... Это от твоего отца письмо. Просил он, чтобы я передал и зачитал, что тут записано. Вот слушай: «Кирилушка, сынок мой, это я тебе пишу, твой тятька. Вот пишу, а сам не знаю, найдет ли тебя мое письмецо? Может, и твой след сгинул в степях кайсакских... Но коли дойдет до тебя мое письмо, то знай, о тебе я помню и всегда буду помнить, А может, еще и свидимся, хотя мало вероятно. В Россию мне возвращаться нельзя, потому что я провинился сильно перед государем, и прощения мне не будет... Но ты знай и помни, сынок, где бы я ни жил и кому ни служил, а Родины своей не предам...