Валентин Рыбин - Семь песков Хорезма

— Согласны, ваше величество.

— Сегодня мои люди навестят вас и вы вместе составите договор, — закончил беседу Рахимкули.

После аудиенции хан вышел на айван. Остановившись напротив часов, он с интересом рассматривал птичек, раскачивающихся на ветвях. Данилевский, стоя рядом, перевел стрелку, чтобы ускорить бой часов, и вверху, выскочив из теремка, закуковала кукушка. Рахимкули-хан хмыкал, качал головой и не торопился уходить, словно пытался отыскать что-то скрытое, ускользающее от него. Данилевский с опаской думал: «Уж не догадался ли он, а может, кто-то сказал ему, что у часов нет стеклянного колпака — его разбили в дороге, под Кунградом». Чтобы отвлечь хана от часов, Данилевский достал из кармана маленькие золотые, которые намеревался подарить хану перед отъездом. Рахимкули щедро улыбнулся:

— Хе-хе-хе! Эта вещь, оказывается, очень тонкой работы, Откуда взял?

Набиев перевел вопрос, в Данилевский охотно пояснил:

— Швейцарские, с арабским циферблатом. Такие государь дарит только самым уважаемым людям.

Рахимкули-хан поблагодарил посла, пожал ему руку. Глаза у сановников жадно заблестели. Спускаясь о ай вана во двор, они восхищались подарками и спрашивали, нет ли еще таких часов? Данилевский обнадежил сановников:

— Вот подпишем договор, тогда посмотрим...

Новый договор на двух языках был составлен без промедления. Писарь Юсуф-мехтера и переводчик записали на вощеные листы, привезенные русским послом, двухсторонние обязательства хана Хивы и государя императора, России, и дело, казалось, уже покончили: сановникам осталось только подойти и расписаться, а затем еще получить подпись хана, но тут опять произошла заминка — все министры оказались безграмотными. Никто из них никогда не расписывался, а только ставил свою печать. Но кто знал, что именно сейчас она потребуется? Печать у каждого хранится дома под семью замками. Придется русскому послу еще подождать. Сам-то он, как видно, не спешит с дорогими подарками.

Примерно такие речи вели сановники, выходя из канцелярии мехтера. Их слышал Сергей и кривился, словно от зубной боли.

— Господин полковник, выдайте этим шельмам такие же игрушки, как подарили хану и визирю, иначе они договор не узаконят, — не выдержал Сергей.

Пришлось выполнить и этот каприз хивинской знати.

31 декабря 1842 года русское посольство, увозя с собой мирный договор и депутацию хана к русскому царю в Петербург, выступило из Хивы. Четыре последних дня, с соизволения правителя, русские побывали на всех базарах, осмотрели мечети и медресе, погостили у Сергея Лихарева. Юлдуз-ханум приготовила им в дорогу лепешек, а Меланья напекла в русской печи пирогов с капустой и урюком.

Сергей, провожая россиян, ехал рядом с Данилевским впереди каравана. От ханского дворца до северных строящихся ворот, на всем пути толпились горожане. Чтобы «подсластить» городскую чернь, Сергей часа за два до выхода каравана сбегал к меняле — отдал ему несколько золотых тилля и принес полный кошель хивинских медных монет — таньга. Отдал кошель Дани невскому, и посол бросал монеты толпе. По обеим сторонам дороги кипела невообразимая толчея, а те, кто стоял поодаль, громкими возгласами одобрения провожали русских. Но едва выехали из города на Кунградскую дорогу, сердца русских содрогнулись. На обочине, аршинах в тридцати друг от друга, сидели посаженные на колья персидские невольники.

— Да что же это делается! — возмутился Данилевский. — За что ж их?

— А ни за что, ваше высокоблагородие, — отозвал ся со вздохом Сергей. — Такова Хива... Надо знать ее... Хан, возможно, даже не ведает об участи этих несчастных. Скорее всего, это дело рук Кутбеддина-ходжи, ведь он даже не был на вашем приеме у хана, сослался на болезнь. А на самом деле выказал свою ненависть к русским. И эти несчастные рабы — тоже его рук дело. Выставив их напоказ, он заявляет: помните, мол, что вас ждет в благородной и величественной Хиве и забудьте сюда дорогу...

Осиротевшего Кирилку взял к себе жестянщик Касьян, работавший раньше у Сергея в Чарбаге. Возвратившись из хивинского плена, явился он в свое сельцо Покровку с малолетним сиротой, чем нимало напугал жену Ефросинью. Баба рада была возвращению своего мужика, но приревновала его: «Неужто прижил дитя от какой-нибудь хивинки?» Кое-как разубедил Касьян, что не грешен перед ней, а дитя родилось от беглого пушкаря Сергея, и о нем надо помалкивать. Коли узнают власти, что Касьян прячет у себя сыночка беглого дезертира, то придется ответ держать. Ефросинья умолкла, берегла мальца пуще своего глаза, а потом и вовсе привыкла к нему, как к родному.