Валентин Рыбин - Семь песков Хорезма

Следующим предстал перед ханом Ниязбаши-бий, Он отрубил головы многим врагам, но с собой их не взял, а привез пленного правителя Боджнурда, Белобородый перс был привязан к хвосту лошади и дрожал всем телом, ожидая своей участи. Расправа последовала без замедления. Два палача бросили старика наземь, подтащили к яме и отрубили голову, насадили ее на пику, чтобы выставить на крепостной стене, а тело бросили в яму.

Затем рубили головы тем, кто в бою посмел поднять саблю на воинов Аллакули-хана и зарубил хотя бы одного хивинца. Головы скатывались в кучу, насаживались на палки и отправлялись на стену. Толпы горожан, приученные к казням, как к самому обычному делу, то восхищались, то смеялись над смертниками: все зависело от того, как вела себя очередная жертва.

Последним было названо имя Кара-келя, сумевшего после трехдневной погони настичь двух из десяти бежавших пушкарей. Кара-кель на коне, подстегивая Егора и Василька камчой, выгнал их на площадь. Ханские нукеры вывели еще трех артиллеристов. Сергей вышел сам. Аллакули-хан некоторое время рассматривал их, затем перевел взгляд на Сергея, брезгливо усмехнулся и покачал головой, Ясаул-баши, дождавшись кивка хана, торопливо объявил приговор. И палачи, подхватив Егора и Василька, поволокли к дворцовой стене. Никто из стоявших пушкарей сразу и не понял, что собираются с ними делать, И только когда диким криком завопил Василек, а вслед за ним и Егор, все поняли — их посадили на кол. Смерть эта была самой мучительной, ибо наступала она не сразу. Душераздирающие вопли друзей потрясли Сергея, и он, понимая, что такая же участь ожидает и его, оттолкнул плечом нукера и выскочил на середину площади:

— Ну, хан, дорогой маградит, хороша твоя милость, да еше хлеще твоя ярость и злость! Ты что же делаешь, кость бы тебе в горло! Да отруби нам лучше головы, чем издеваться-то! Сжалься же ты, не стыди перед народом, дай умереть молча!

Хан усмехнулся, повел бровью, и Сергей мгновенно оказался на прежнем месте. Вскоре выволокли пушкарей и принялись сечь розгами: по семьдесят девять ударов выдержал каждый. Это было высшее наказание плетью. Полуживых, потерявших сознание пушкарей оттащили от места расправы, побросали в арбы и отправили в Чарбаг. Сергея не тронули. Уже встав с трона и собираясь уходить, Аллакули-хан сказал ему:

— Прощаю тебя в последний раз, топчи-бий. Больше милостей от меня не жди. Я буду молить Аллаха, чтобы этот день пошел тебе на пользу... Моли и ты своего Бога, если веришь в его могущество...

Ошеломленный Сергей, уже было поверивший в собственную смерть, но вырвавшийся из ее костлявых лап, вел себя, словно помешанный. Народ растекался в площади, торопясь взглянуть, как палачи насаживают на жерди и выставляют на стене отрубленные головы, а Сергей метался из стороны в сторону, не зная, куда идти. Чья-то жесткая рука легла ему на плечо. Он вздрогнул и увидел кучера Юсуф-мехтера:

— Топчи-бий, мехтер послал за тобой, он ждет в повозке.

Сергей покорно направился следом за кучером к воротам дворца и сел в крытый фаэтон. Юсуф-мехтер потрепал его по заросшей щеке, покачал головой:

— Дорогой топчи-бий, ты давно не юнец, а ведешь себя, как ребенок. Маградит доверил тебе большие пушки и наделил властью бия...

— Ладно, Юсуф-ака, не надо меня учить, Я хватил столько лиха, что тошнит. Скажи-ка лучше, жива ли моя жена?

— Жива твоя красавица, что с ней сделается! — заулыбался мехтер. — А гы разве ничего не знаешь о ней? Ну, тогда я первым поздравляю тебя с рождением сына!

— Да что ты говоришь?! — с недоверием воскликнул Сергей.

— Сына она тебе подарила, а ты — отец непутевый. Пора за ум браться. Ты — главный пушкарь, рука у тебя должна быть железная...

Едва въехали во двор, Сергей выскочил из фаэтона и побежал к дому. Татьяна с сыном на руках, плача, встречала его. Тут же радостно причитала Меланья, Сергей обнял жену, взял младенца, заглянул в личико, отвернув край пеленки, вернул Татьяне и зашумел на Меланью:

— Баню мне, старая, да поскорей! Бельишко сыщите свежее, а то все, сгнило на мне от грязи и пота! — И сбежав с айвана, взялся рубить дрова.

Вернулся чистый, порозовевший, но заросший щетиной, как дикарь. Сбежались, услышав голос пушкаря, русские невольники с мехтеровского подворья. Меланья поставила самовар. Потом пили чай. Да что там, разве насытишь радость чаем! Принесли мужики самогон, выпили — захмелели. Всплакнули, поминая Егора и Василька Сговорились выкрасть их тела да похоронить по-христиански.