Валентин Рыбин - Знойная параллель

— А как тут припишешь? — спрашиваю я. — Тут же песок...

— Если и можно где приписками заниматься, то только здесь, — отвечает Шумов. — Трасса спроектирована так, что часть русла идет по естественным ложбинам. А кто их учитывал? Их десятки тысяч таких ложбин по трассе. Вот и выходит, что холостой прогон тоже измеряют кубами грунта.

— При такой постановке дела, — замечаю я, — инженер Иомудский к концу строительства будет иметь бледный вид. А он надеется вдвое перекрыть Шле-гельские расчеты.

— Я пресек всю эту лавочку! — небрежно бросает Шумов.

Я беру малыша на руки и мы входим в дом. Тут довольно приличная обстановка. Два домика составлены вместе, между ними ход и такое впечатление, будто мы в двухкомнатной квартире. В первой комнате обеденный стол, шкаф и две тумбочки, печка-буржуйка. Во второй — две кровати и детская качалка.

— А что, у вас не так уж и плохо!

— А мы и не жалуемся, — улыбается Шумов. — Жилье — ничего, харч есть: весь Кельтебеден усыпан пустыми консервными банками. Вот с этим бродягой не знаю, что делать, — легонько щелкает по носу сына Шумов.

— Не смей трогать! — сердито выговаривает малыш.

Шумов сдвигает брови:

— Это еще ничего. Это он маминым языком заговорил. Это ее любимое выражение: «Не смей трогать!». А вообще-то, Илья Ильич, как-нибудь всыплю я тебе за все твои грехи. Если еще хоть раз услышу скверное слово, попадет тебе...

— Вот вы говорили о приписках, — продолжаю я начатый разговор. — А этот самый, ваш герой с Вол-го-Дона, который до тринадцати тысяч выколачивает... Может, благодаря припискам?

— Нет, нет, даже не думайте! — гасит мое подозрение Ковус. — Это настоящий ас своего дела. Бульдозерист высшего класса.

Я достаю записную книжку и ручку:

— Скажите, как его фамилия? Надо не забыть, повидаться.

— Мирошин, — говорит начальник участка. — Иван Васильевич Мирошин.

Я хоть и знал, что Ванька Мирошин где-то здесь на канале, но в последнее время совсем забыл о нем. И сейчас, когда услышал его фамилию, даже вздрогнул. И приятно стало, черт возьми! Это же наш, хурангизский! Ведь и моя журналистская деятельность началась с него. С его «знаменитого» прыжка с парашютом.

— Я знаю его, — говорю как можно спокойнее. — Мы вместе служили. В авиации. В штурмовом полку. Непонятно только, как он попал сюда?

— У него среднее специальное образование, — уточняет Шумов. — Он окончил автодорожный техникум. Кажется, сначала работал на руководящей должности, а потом сел за штурвал.

— Далеко от поселка его забой? — поинтересовался я.

— Да, далековато. Километров пятнадцать на восток. Около флага двух участков. У нас тут Каракумы поделены на Марыйский и Керкинский участки. Ну, на границе мы водрузили красный флаг, — ответил Шумов.

Мы пообедали у гостеприимного хозяина. Потом Шумов повел нас с Ковусом в соседний домик и сказал, чтобы селились пока здесь, а потом будет видно. Мы осмотрели жилье. Ничего, подходящее. Двое уже жили в нем. И нас еще двое. Итак, четыре места на два смежных вагончика. Сойдет. Земного, Волчихина и остальных, прибывших вместе с нами, начальник тотчас распределил по пикетам. Договорились: завтра утром отвезет их на трассу. Мы с Ковусом отдохнули малость, потом пошли взглянуть на поселок.

Идем к столовой. Солнце уже за барханами. С трассы возвращаются механизаторы. Не все. Только те, кто живет в поселке. Входим внутрь столовой. Тут длинный дощатый стол. Один его конец упирается в раздаточное окно. Две поварихи с насурмленными бровями мечутся у плиты. Входят четверо дюжих ребят. Откупоривают бутылку, разливают в стаканы. Гоп — и нет. Закусили холодными котлетами. Распечатывают другую. Спрашивают поварих, скоро ли сварится ужин? Бойкая женщина, лет тридцати двух, щурится:

— А куда вам спешить-то! Только и слово, что мужики, а все силы на пустыню выбрасываете!

Здоровенный широкоплечий парняга в безрукавке, облокотившись на раздаточное окошко, что-то говорит поварихе на ухо.

Она краснеет до корней волос и отворачивается. Парень улыбается и садится за стол.

— Откуда будете? — присматриваясь, спрашивает он. — Этого монгола, кажется, где-то видел, а тебя совсем не знаю.

Ковуса он назвал монголом, и тот сразу в штыки:

— Легче на поворотах! Завтра придешь выработку подписывать: как будешь в глаза смотреть?

— Ну, а чего особенного я сказал? — удивляется парень, поняв, что немножко ошибся. — Меня, например, все татарином называют, даже по имени не зовут, но я же ничего!