Валентин Рыбин - Море согласия

— Пусть зайдет, подпишу выезд.

А через несколько дней неожиданно — неприятность.

Муравьев проводил занятия с квартирмейстерами, когда штабист пригласил его к командующему. Войдя в светлый, с распахнутыми шторами кабинет, Николай Николаевич увидел на диване Верховского. Он сидел с опущенной головой. Ермолов, хмурясь, рассматривал бумаги и посасывал чубук. Командующий слышал, как зашел и доложил о себе Муравьев, но обратил на него свой взгляд не сразу — с некоторым промедлением, — будто боялся обидеть чем-то. Выговорил сердито: — Волконский отказал — и прибавил, помедлив: — И тебе, и Верховскому.

— Но отчего же, Алексей Петрович?

— Не знаю. Но мотивировка дельная. Вот читай.

Муравьев взял письмо из рук командующего, прочитал. Волконский сообщал, что, хлопоча о переводе на строевую службу Верховского, он заходил по сему поводу к государю. Тот отказал, заметив: «Пусть сперва подучится фронтовой службе на правах подчиненного, а тогда можно будет поручить ему полк». С письмом Муравьева по этому же вопросу Волконский идти к государю не решился.

— Что же теперь, Алексей Петрович? Неужто весь век сидеть в квартирмейстерах? — с обидой выговорил Муравьев.

— Нет, Николай Николаевич, не будешь сидеть в квартирмейстерах, — вздохнул командующий. — Примешь полк у Ладинского. Но не сейчас и не сразу. Лето проведешь на постройке крепостцы в Тарках.

— А Евстафий Иваныч как же?

— С ним мы договорились.

Верховский скучно улыбнулся:

— Остаюсь при Алексее Петровиче. Едем в Карабах.

Ермолов, почувствовав подавленность Верховского, одернул его строго:

— Не терплю кисейность, Евстафий... Сказано: при первой возможности получишь — значит, так и будет. Ступайте оба...

Перед отъездом Муравьев несколько дней провел в обществе своих друзей-вольнодумцев. Много было переговорено обо всем: о командующем и предстоящем вояже. Дважды в эти дни Николай Николаевич побывал в гостях у молодой четы Остолоповых. Грустная миловидная Люси с искренней заботливостью ухаживала за именитым гостем и очень сожалела и сокрушалась, что не может здесь, в казенном трактире, угостить его как следует: ничегошеньки под руками нет — ни осетринки, ни солений. Приглашала его навестить, как будет он в Воронеже, поместье Остолоповых и обещала, что Аполлон Федорович непременно сводит его на родник, где ходят пить лоси. Николаю Николаевичу легко было в обществе молодоженов. Вспоминая свое первое путешествие, он жалел, что тогда не распознал в этом моряке благородную душу. Поехать они сговорились вместе, при первой же возможности, причем все хлопоты по устройству карет Муравьев взял на себя.

Десятого мая отправились в путь.

Оказия в сотню разных повозок растянулась по каменистой дороге на полверсты. Впереди — отряд казаков с пушчонкой в упряжке, позади тоже казаки. Ямщики изредка подхлестывали лошадей, покрикивали привычно. По тропе, рядом с дорогой, пастухи гнали скот. Серая каменная пыль оседала на коляски, проникала через двери и оконца внутрь.

Места близ Тифлиса, однако, великолепные. В долине шумно несется Кура, склоны гор покрыты лесом и кустарником.

До Душета Муравьев ехал в седле. Целый отряд друзей и приятелей провожал его: Верховский, Воейков, Борорыкин. Чуть приотстав, гарцевали на конях Амулат-бек и Якши-Мамед. Снова они разлучались бог весть на какое время. В Мцхете, когда сделали привал и провожающие собрались в обратный путь, Амулат снял с головы круглую асечку, отдал ее Якши-Мамеду, а взамен взял его белую папаху:

— Посмотрим, какая из них первой слетит с головы! -дерзко захохотал он и обнял друга.

У Якши-Мамеда предательски заблестели глаза, так крепко привязался он к аварцу.

Муравьев прощался со своими друзьями в духане. Выпили грузинского вина, выкурили по трубке турецкого табаку, обнялись и... свитские поскакали в Тифлис, а Муравьев с Якши-Мамедом — к Душету, чтобы, опередив оказию, занять места для ночлега себе и чете Остолоповых.

Так было каждый год: на зиму в кавказских горах жизнь замирала. Прекращались войны и набеги, уводили солдат в гарнизоны командиры рот и батальонов. Затухали работы на редутах и на строительстве новых крепостей. Возвращался на зимнюю квартиру в Тифлис командующий со своей свитой.

А с наступлением весны все опять оживало. Дороги на Владикавказ и Елисаветполь заполнялись отрядами казаков. Шли пехотинцы, тянулись обозы с переселенцами. Выезжал тс на кавказскую линию, то к южным границам командующий: осуществлял замыслы, родившиеся зимние непогожие вечера.