Валентин Рыбин - Море согласия

— Словом, я так полагаю, господа, — поморщившись, произнес он и встал. — Государю мы ответим, что край сей богат всякой всячиной и только леса нет на устроение. Попросим, дабы ссудил несколько транспортов сосны, жести и прочих товаров, а там видно будет.

Алексей Петрович кивнул, давая понять, что заседание закончено. Заговорил о другом. Вельяминову он велел тотчас отправить документы поездки в Министерство иностранных дел, приложив к ним записку об экономических выгодах торговли с туркменами. Муравьеву, когда выходили, сказал:

— Вчера видел твоего аманата. Негоже выглядит. Бородища черная, как у дьявола, и бешмет выцветший. Пришли его сюда, выпишу сукна. Только пусть явится без бороды.

Муравьев откланялся и ушел, счастливый, что рассчитался за поездку и что теперь ему наверняка вручат строевой полк. Только когда этот день наступит?

Воскресенье было солнечным. Весна во всю уже буйствовала в горах. Леса оделись в зеленое. На склонах появилась живность: лошади, козы, овцы. По берегам Куры двинулись с ружьями за плечами охотники, засидевшиеся за зиму. Косяки птиц летели над Тифлисской котловиной и опускались где-то за городом, на речных разливах. На подсохших кизячьих крышах забавлялась детвора. На папертях церквей грелись монахи. Лихо по улицам катились господские кареты.

В Александровском саду затевалось ристалище. Множество горожан сошлось и съехалось. В длинный ряд стояли коляски всех мастей, а за оградой — в аллеях, возле площади, — толпились сотни зевак. Господа свитские заняли лучшие места — в плетеных креслах под деревьями — -и следили за приготовлениями конников, ждали — должен был приехать Алексей Петрович.

Впервые в конных состязаниях участвовали Амулатбек и Якшн-Мамед. Накануне Верховский упросил командующего, чтобы разрешил им взять из конюшни жеребцов, Ермолов согласился и велел подать Якши-Мамеду туркменского скакуна Кара-Куша. Командующему захотелось взглянуть на красавца жеребца в деле.

Прохаживаясь по аллеям в ожидании начала состязаний, Муравьев обратил внимание на моряка и даму. Он был в офицерской форме, она — в длинном черном платье и шляпе с вуалью. Держа ее под руку, он вышагивал осторожно, будто она была больна. Что-то очень знакомое почудилось Муравьеву в их фигурах. Когда они приблизились, Муравьев узнал в моряке лейтенанта Остолопова.

— Вы ли, Аполлон Федорович?!

— Боже, Николай Николаевич! А я ведь был уверен, что обязательно повстречаю вас в Тифлисе. — Остолопов поздоровался с полковником, представил жену:

— Люси... Моя жена... Вы должно быть помните...

— Как же, как же, — улыбнулся Муравьев, целуя ей руку.

Люси была немножко бледна. Во взгляде ее скользили едва уловимые штришки материнской нежности. Муравьев догадался — она беременна.

— Какими судьбами, Аполлон Федорович?

— Да все за старое тревожат.

— Простите, но я не знаю, о каком старом вы говорите?

— Да о муке, которую в первую еще экспедицию купцу Мир-Багирову сбыли, — и Остолопов принялся рассказывать во всех подробностях, как это произошло. Медленно они прохаживались по аллее, вовсе забыв о ристалище, которое уже началось: слышались возбужденные голоса и выкрики зрителей.

— Как видите, Николай Николаевич, веревочка привела к купцу Иванову. Он, оказывается, зачинщик всего.

— Но вы-то при чем? — удивился Муравьев. — На месте Алексея Петровича я и спрашивать с вас не стал бы.

Остолопов улыбнулся:

— Да он меня к ответственности и не привлекает. Еще прокурор Каминский, когда вел расследование, во всем оправдал.

Муравьев сразу вспомнил морозные дни в Баку после Приезда из Хивы, сухощавого прокурора, с которым пил ром по дороге в Дербент. Остолопов продолжал:

— Вызван я сюда как свидетель, дабы уличить в мошенничестве Иванова. Но представляете мое положение, Николай Николаевич.

Муравьев, поняв, что лейтенанту ничего не угрожает, сразу обратил внимание на крики толпы и предложил молодоженам пройти в кресла и посмотреть состязания. Они прошли под навесы, к трибунам. Верховский поманил рукой Муравьева, но место было свободное только для одного, и Николай Николаевич усадил жену моряка. Сами они встали сбоку а, глядя на «кабахи», продолжали тихонько разговор.

— Так что же вас угнетает? — спросил Муравьев.

— Не ясно, Николай Николаевич, сколько придется жить в Тифлисе. Я ведь добился отставки. Собрался было выехать с женой в свой Воронеж.

— Как! Вы разве воронежский?! — удивился Муравьев.