Валентин Рыбин - Море согласия

Слуга внес в кибитку чашу с жареной бараниной и свежие чуреки.

Снаружи в юрту доносились голоса, выкрики и смех: это мангышлакцы смеялись над иомудами: пришли, мол, поживиться добычей, да опоздали. Кият не стал долго засиживаться. Пообедав, он сразу собрался в обратный путь. Обоим ханам, выходя из кибитки, обещал отплатить добром за пленников. Мавлям-хан больше не сопротивлялся: повел Кията в соседнюю кибитку и передал ему двух связанных одной веревкой русских моряков. Об остальных сказал без уверенности:

— Аллах даст, может, Хива-хан не купит их, тогда к тебе приведу.

Не задерживаясь больше, Кият отправился в обратный путь. К вечеру достиг стоянки киржимов. Вышедший навстречу Баранов, увидев только двух своих подчиненных, позеленел лицом, схватился за грудь и надолго закашлялся.

— Эх, Василий Федорыч, опоздал ты малость, — всхлипывал Сергеев. Был он в драных чарыках и халатишке: обувь и одежду с него сняли. Точно так же выглядел и другой матрос, Колесников.

Тотчас все сели в киржимы и поплыли на юг, к Челекену, Сергеев торопливо рассказывал:

— Нет, не выходили мы наружу... И знать с себе никому не дали. Но разве корабль спрячешь от чужих глаз — он же не иголка. Разнюхали, стало быть, они. Слышим, стучат, открывайтесь, говорят... Степан Петров возьми да пальни из ружья. Вреда им не принес, а еще больше злости. Выволокли его первым, измолотили всего до бессознания... Ну, а мы не противились больно. Чего уж! Пятеро нас, а их посчитай — пятьсот.

Штурман лежал, укрывшись брезентом, и беспрестанно кашлял. Кият качал головой, думал: «Хоть бы до острова дожил. Простыл, бедняга».

На Челекен приплыли через четыре дня. Баранова, в бреду, положили на брезент и понесли в кибитку. Здесь заранее знали, что Кият привезет пленных урусов, и поставили им белую юрту, в которой раньше жил Муравьев, В ней было тепло. Красно пылал угольями саксаула очаг. Вдоль стенки терима лежали пуховые перины и подушки. Пока матросы осваивались и вздыхали, не помер бы штурман, Кият привел табиба, — седенького старичка. Тот ощупал руки и лоб больного, сказал Кияту:

— Тузлук надо.

Тотчас табиб ушел и скоро вернулся с громадной чашей. Возле юрты развели огонь и бросили в него кусок железа — обломок от якоря. Пока железо нагревалось, табиб налил в чашу воды и бросил в нее кусок соли. Затем покрошил в чашу какие-то снадобья и опять вышел на улицу — взглянуть на железо. Когда оно раскалилось докрасна, табиб позвал двух помощников. Те стали тушить огонь.

Штурмана посадили, поставили перед ним чашу с солью и водой. Двое матросов придерживали Баранова за плечи. Но вот в кибитку вошел один из помощников табиба, неся на лопате красное железо. Ловко он опустил раскаленный кусок в чашу, а табиб накинул на штурмана одеяло. В чаше зашипело, из-под одеяла повалил пар. Баранов закашлялся и замычал.

— Крепче, крепче держите, — сурово проговорил Кият, стоявший рядом. — Это от простуды.

Матросы испуганно глядели по сторонам. Каждый думал: не отдал бы штурман концы.

Но вот табиб сделал знак рукой, и больному открыли лицо. Лицо Баранова было красным, глаза слезились, и по щекам ручьями стекал пот.

— Что... что... что... — пытался сказать он и не мог, мешал кашель.

Сергеев накрыл его с головой одеялом, и моряки вышли из юрты. Кият пригласил всех к себе обедать.

Ночевали все вместе, рядом с больным штурманом. Ночью поднимались, поили кипяченой водой. На другой день табиб повторил тузлучные пары. И опять Баранов потел и исходил слезами.

Дня через три он начал принимать пищу. Кашель поутих, упал телесный жар. Кият сказал весело:

— Теперь не умрет. Теперь всех нас переживет. Моряки повеселели.

Чуть наступало утро, к кибитке, где жили урусы, сходились группами иомуды, находили общий язык и подолгу разговаривали о житейских делах. Моряки охотно рассказывали о своих деревнях, где до службы они жили крепостными крестьянами. Говорили о том, что баре могут делать со своими людьми, что захотят, вплоть до убийства. И челекенская голытьба — полунищая, но свободная от крепостных пут, — удивлялась и хорохорилась: зачем тогда ехать назад в Русею, оставайтесь здесь. Будете рыбу ловить, нефть добывать. Моряки посмеивались. В том-то и дело, что и сюда рука господская доходит. Попробуй упрячься — и отправишься в Сибирь на каторгу.

С особой охотой унтер и трое матросов выезжали на рыбный лов с Кеймиром. Пальван был простым, смышленым парнем, немного понимал по-русски и учил говорить моряков по-своему. Вместе с ним они ставили и выбирали сети, варили и жарили рыбу. Иногда спрашивали Кеймира: почему он не женится, не возьмет мачеху для мальчонки? Пальван сурово молчал. А после продолжительной паузы отвечал лишь тяжелым вздохом.