Майкл Айснер - Крестоносец

Мы присели на скамейку, и — стыдно признаться — я заплакал. Сказалось напряжение предыдущих месяцев.

Придя в себя, я рассказал брату Виалу о своих разочарованиях, о том, что боюсь за судьбу Франциско.

— Помните женщину, которая задушила своих детей? — спросил я. — Вы сказали, что она вступила в сговор с дьяволом, и что у нее нет шанса на спасение. Возможно, Франциско заключил такой же страшный договор? Может, он никогда не излечится? Может, он и не хочет жить? Он ведь мог запросто разрезать себе горло, а не руку.

— Случай с Франциско отличается от случая с той убийцей, — ответил брат Виал. — Он причинил зло себе, а не другим. Он морит голодом, истязает, обрекает на одиночество только себя самого. За что он наказывает себя? Возможно, он винит себя в каком-то злодеянии, которое повлекло за собой ужасные последствия.

Вот тогда я и рассказал брату Виалу о том, что Франциско и Андре находились в покоях аббата Педро в день самоубийства аббата. Я чувствовал, что у меня нет другого выхода, — понимаете, я думал, что Франциско казнит себя именно за смерть аббата Педро.

Брат Виал не стал меня спрашивать, считаю ли я Франциско виновным в этом. Если бы он задал такой вопрос, я бы рассказал, как глаза Франциско, словно очарованные некоей темной силой, следили тогда за лезвием, послужившим причиной смерти аббата.

— Как вы думаете, брат Лукас, — спросил брат Виал, — был ли аббат Педро виновен в убийстве Ноэль?

Высказывание по столь щекотливому вопросу могло повлечь за собой серьезные последствия. Поэтому я взвешивал каждое слово своего ответа:

— Разве не написал святой Бенедикт, что верующий должен вынести все, даже несправедливость, ради Господа нашего? Разве не таковы были его слова?

— Да, Лукас, — ответил брат Виал, — но есть несправедливость, вынести которую невозможно. Франциско тревожит вовсе не судьба аббата Педро. Причина его одержимости кроется в чем-то другом. Выясни, что с ним случилось после того, как он покинул Санта-Крус. Что произошло во время крестового похода. Это поможет размотать нить его души.

— Но как? — промолвил я. — Я уже спросил его о крестовом походе. Видите, как он отреагировал?

— Вера, Лукас, — сказал брат Виал. — Вера и терпение.

— Брат Виал, я не могу. Помните, вы говорили, что порой приходится признать ограниченность своих сил? Я не знаю, как помочь Франциско. Я не знаю, чего хочет от меня Господь.

— Господь не требует многого, Лукас, — ответил брат Виал. — Он требует всего. Крови и души.

Вчера, первого ноября, я вошел в келью Франциско. Еда была нетронута, свеча погашена. Я читал несколько часов, а потом задремал. Тихий голос Франциско разбудил меня.

— Со мной в цитадели был Андре.

Я не шелохнулся, пытаясь разогнать сон. Впервые Франциско заговорил об Андре и о крестовом походе.

— Андре был в цитадели, — повторил он, безучастно глядя перед собой.

Затем перевернулся на другой бок и закрыл глаза.

В тот вечер я не мог заснуть. Я ненадолго погружался в сон, но тут же просыпался. Мне снился Франциско: на голове его была корона из шипов, на ладонях — следы ран. Во время страданий Христос, наверное, был похож на Франциско в тот день, когда я впервые увидел своего друга в Поблете: истощенного, нечесаного, грязного и беззащитного.

Я бродил по своим покоям, ступая босиком по холодному каменному полу, перебирая четки. Всю ночь я дрожал, сам не зная отчего, то ли от страха, то ли от нетерпения.

Когда зазвонили колокола, я машинально оделся и отправился в церковь к утренней службе. Затем пошел в келью Франциско, так же, как делал предыдущие четыре месяца. Я едва дышал, шагая туда.

В глубине души я ожидал найти его мертвым или увидеть, что он исчез, — словно Господь наконец принял его обратно. Но я ошибся. Когда я вошел, он взглянул мне прямо в глаза и заговорил так, будто мы только что расстались.

— Я не собирался давать обет и отправляться в крестовый поход.

Франциско говорил, не глядя на меня. Он сидел на тюфяке, обхватив руками колени, и смотрел в окно — при этом потихоньку раскачиваясь взад-вперед, то быстрее, то медленнее.

Я же стоял, сложив руки на груди.

— Меня не привлекали ни меч, ни сутана. Мученичество казалось мне сродни одиночеству, а духовенство представлялось довольно скучным. Однако брат мой так не считал. Серхио было восемнадцать, когда он объявил о своем намерении постричься в монахи — уйти в цистерцианский монастырь в Поблете в качестве новообращенного. Мой отец ужасно расстроился: его первенец, наследник Монкада, собирается покинуть светское общество. Он попытался отговорить Серхио, указывая на важность его обязательств перед этим миром. Он ничего не смог поделать с пылкой страстью моего брата к Христу, однако смог направить его рвение на другую стезю — убедил Серхио принять обет воина, а не монаха. Серхио должен был отправиться в крестовый поход, чтобы отвоевать Иерусалим у неверных. Мой отец вовсе не собирался навечно отдавать Серхио в услужение Господу: предполагалось, что через пару лет брат вернется и займет место, принадлежавшее ему по праву как сыну одного из самых могущественных вассалов короля. Я хотел отправиться с Серхио, но отец запретил, ведь мне было тогда всего пятнадцать лет.