Валентин Лавров - Катастрофа

Но вождь не хотел видеть тех, кто совершал «великую Октябрьскую», мало трогали его плоды этого переворота: голод, самосуды, вечный страх обывателей, поражение в войне.

Целью жизни Ленин считал проведение в гигантской и многонациональной стране небывалых экспериментов: построение бесклассового социалистического общежития и создание из более ста девяноста народов одну-единственную нацию — советскую.

Увы, вскоре Ленин поймет свою ошибку. Уже 17 октября 1921 года он признается: «Мы думали, что по коммунистическому велению будет выполняться производство и распределение… Если мы эту задачу пробовали решить прямиком, так сказать, лобовой такой, то потерпели неудачу…»

Да и на какую «удачу» Ленину можно было надеяться, если его царем был Эксперимент. Вождь препарировал Россию, как академик Павлов лягушек.

Еще выше взметнется кровавая волна массового террора, захлестнет несчастную Россию. Его инициаторами станут Ленин и Троцкий, но всю палаческую славу ловко припишут исполнителю их «державной» воли — Дзержинскому.

* * *

Ну а пока что вождь мирового пролетариата, аскет из лживых брошюрок соратников, занял в Кремле 16 (!) апартаментов общей площадью 631,6 квадратных метров. Об этом соратники молчали.

8

Красные вожди и их семьи по-хозяйски расположились в царских палатах. Мало кому из простых смертных довелось здесь бывать. Один из таких «счастливцев» — Владислав Ходасевич. Уже в Париже, сидя однажды тихим осенним вечером на открытом воздухе в кафе на рю Моцарт, попивая виноградное вино, рассказывал Бунину:

— В восемнадцатом году я очутился сотрудником театрального отдела Наркомпроса — Тео. Была такая контора, созданная, кажется, с единственной целью — подкармливать и приручать писателей. В Тео входили Бальмонт, Балтрушайтис, Пастернак, Вячеслав Иванов, Андрей Белый и другие.

— И кто же командовал этой писательской братией? — полюбопытствовал Бунин.

— Вот это самое забавное! Нашим начальником была сестра Троцкого, жена Каменева — Ольга Давидовна. До революции, по одним сведениям, она была зубным врачом, по другим — акушеркой. Существо совершенно ничтожное, необразованное и бескультурное, но наделенное вдруг большой властью. Этой властью Бронштейн-Каменева упивалась до самозабвения. По всякому поводу она спешила высказывать свое мнение. Говорила она учительским, нравоучительным тоном, смешившим ее слушателей-писателей. И от этого в глазах окружающих выглядела еще глупее, чем была в действительности.

— Это как в восточной мудрости: «Хочешь узнать человека, дай ему власть»!

— Совершенно верно, Иван Алексеевич! Никто ничего не знал — что делать и чем заняться. По этой причине, как все бездельники на свете, мы без конца заседали: секционно, коллегиально, пленарно. И еще развлекались тем, что все время переезжали из этажа в этаж, из комнаты в комнату огромного здания на Неглинной.

— Вас пересаживали, как крыловский квартет.

— И столь несложной была наша игра — театральная. Делом, или, точнее, всем этим бездельем, с воодушевлением командовала, понятно, Ольга Давидовна. Она во все лезла, везде мешалась, разрушая даже то небольшое и полезное, что мы могли бы сделать.

Нам было стыдно за свое безделье. И вот однажды, возвратясь домой с рынка, где безуспешно пытался купить немного муки, я увидал у себя дома Андрея Белого:

«Мы выхлопотали аудиенцию у Луначарского. Он готов нас выслушать. Живет он там же, где Ольга Давидовна и Демьян Бедный, — в Кремле, в Белом коридоре. Мы собираемся завтра в восемь часов вечера у Троицких ворот. Пусть изыщут нам настоящее дело».

— И вы побывали в апартаментах вождей?

— Неоднократно! Но в тот вечер мы собрались усталые, настоявшиеся в очередях, назаседавшиеся в различных заседаниях. Пришли Гершензон, Пастернак, Белый, Чулков, Балтрушайтис. Никто не опоздал. Двинулись по мосту к воротам.

Вдруг нас остановил окрик часового:

«Стой! Кто идет?»

«Писатели, — отвечает Белый. — Вот пропуск».

Часовой смотрит на нашу бумажку и произносит:

«Семь человек — проходи! — и каждого трогает за плечо и вслух произносит: — Один, другой, третий…» — Так и проходим мы гуськом в узкую дверь железных кованых ворот.

— Это мне напоминает сцену посещения острога Нехлюдовым, когда надзиратель считал посетителей, — заметил Бунин.

— Очень похоже! Итак, мы в Кремле. Белый снег и тишина. Сейчас же за Троицкими воротами, к арке, соединяющей Большой дворец с Оружейной палатой, узкий проход. Заходим налево, в комендатуру. Опять проверка. Затем выдают нам новые пропуска— «в Белый каридор». Миновали Потешный дворец и входим в большую дверь, почти под Оружейной палатой. Где-то в глубине здания виднеется освещенный гараж. Подымаемся по слабо освещенной лестнице. На каждом углу стоят часовые — каждый из них видит друг друга.