Валентин Лавров - Катастрофа

— Мы раздуем огонь на весь мир! Как дважды два… Да здравствует мировая революция!

Новый взрыв хохота. Все любят Надежду Константиновну, хоть она немного глуповата. Но Крупская — настоящая большевичка. И отличный — гораздо сильнее Ильича! — организатор.

— Против мировой революции не спорю, но этот пост не займу! — решительно заявляет Троцкий. Дело в том, что он отлично понимает хлопотность его. В стране разруха и бандитизм, которые— легко догадаться! — станут в ближайшем будущем лишь увеличиваться. Так зачем ему нужна эта головная боль?

— Почему вы не цените наше доверие? — вдруг строго спрашивает Ленин.

— Я ценю, но я — еврей.

— Ну и что! Тут почти все евреи сидят. Так их и наркомами не назначать?

— Умоляю вас, Владимир Ильич! Внутренние дела — такой участок, что с еврейской национальностью никак нельзя. Давайте Сталина назначим.

Троцкий недолюбливал Сталина, вот теперь он хотел поставить его в невыгодное положение, на собачью должность.

— Нет, Сталина нельзя! — вмешался Зиновьев. — Он большевик честный, но у него характер слишком мягкий.

Ленин согласился:

— Наш грузин — чудесный человек, но слишком либеральный. К тому же, я хочу поставить его к важному делу — руководить национальными делами.

Все согласно закивали: должность незавидная, на нее никто не претендовал.

В разговор вмешался Рыков:

— Назначим Льва Давидовича наркомом путей сообщения — это тоже ответственный участок.

Ленин уперся на своем:

— Нет и нет! Лев Давидович должен служить нашему делу с максимальной пользой. Лучшего организатора по борьбе с саботажем и контрреволюцией — принципиального и жесткого, нам не найти. По сравнению с этой задачей ваше еврейство, Лев Давидович, сущий пустяк!

— Дело-то, быть может, великое, да дураков в России пока хватает! — спорит Троцкий.

— Да разве мы должны по дуракам равняться? — кипятится Ленин.

— Равняться не равняться, а маленькую скидку на глупость россиян делать необходимо. К чему нам осложнения?

Вдруг поднялся Сталин:

— Мнение народа учитывать надо, в этом товарищ Троцкий абсолютно прав.

Голос его звучал спокойно и убедительно.

— Зачем с самого начала осложнения? И так говорят про вас, что — германские шпионы. И еще, что октябрьский переворот — дело всемирной еврейской мафии.

Все неловко замолчали. Лишь Ленин сердито зыркнул глазами.

— Мы собрались здесь, товарищ Сталин, вовсе не для обсуждения буржуазной болтовни и контрреволюционных сплетен, за которые надо ставить к стенке без суда и следствия.

— Это не просто болтовня, — твердо произнес Сталин. — Пока в мире существует капитализм, существуют порожденные им нации. Стало быть, существует национальная рознь. Не учитывать это — значит впадать в эйфорию.

Сталин не спеша огляделся и медленно продолжал:

— Когда мы добьемся полного равноправия всех наций? Лишь тогда, когда ликвидируем национализм и национальную вражду. К сожалению, процесс этот сложный и очень долгий. Наше поколение, как справедливо заявляет товарищ Ленин, будет жить при коммунизме. Но увидит ли наше поколение исчезновение национальной розни? Очень сомневаюсь. Так что, товарищ Троцкий абсолютно прав: с национальным вопросом пока считаться надо.

Он медленно, с чувством собственного достоинства опустился на свое кресло.

Ленин, криво улыбнувшись, произнес:

— Спасибо, товарищ Сталин, за интересную лекцию. Но прежде, чем ликвидировать национализм, нам надо ликвидировать наших многочисленных врагов. Иначе… — И он красноречиво провел ладонью перед своим горлом.

В разговор вступил Свердлов. Из его плоской груди то и дело рвется сухой кашель:

— Пусть Троцкий — кх, кх, кх! — берет иностранные дела…

Троцкий удовлетворенно хмыкнул, а Ленин округлил глазки:

— Интересно, какие у нас иностранные дела?

— Владимир Ильич, вы меня можете спросить: об чем тут думать, если вот-вот пролетарии всех стран объединятся и старому миру придет фэртиг? И тогда я вам отвечу: пока такое не произошло, надо подумать об том, чтобы с мировой буржуазией иметь отношения. Дипломатические.

Ильич крепко задумался. Он прищурил левый глаз, а правым взирал меж растопыренных пальцев — на Свердлова. Не знавшие этой особенности вождя от сей манипуляции впадали едва ли не в обморочное состояние — от ужаса. Но Яков Михайлович давно привык к манере Ленина смотреть на окружающий мир. Дело было просто: один глаз у Ильича был близоруким, другой дальнозорким. Пальцами он корректировал зрение. Правду сказать, никто не умел объяснить это. И лишь по смерти вождя вскрытие разъяснит эту невинную привычку. Вскрытие многое объясняет.