Валентин Лавров - Катастрофа

— Какие мы драматурги! Найденов — это прирожденный драматург, с самой что ни на есть драматической пружиной внутри. А я вот недавно у Льва Николаевича был в Гаспре. Он болел, лежал в постели. Когда я стал прощаться, Толстой задержал мою руку, мы поцеловались, а он быстро сунулся к моему уху и этакой старческой скороговоркой: «А пьес все-таки не пишите. Шекспир скверно писал, а вы еще хуже!»

Рахманинов, бывший до этого рассказа милым и любезным, вдруг нахмурился.

— У меня с Толстым связано неприятное воспоминание. Было это в девятисотом году. Толстому сказали, что вот, мол, молодой композитор, бросил работу, пьет да пьет… Отчаялся, дескать, в себе, а талантливый. Надо бы его поддержать, укрепить духовно.

Ну-с, пригласили меня в Ясную Поляну, сыграл я Бетховена, есть у него такая вещица с лейтмотивом, выражающим грусть молодых влюбленных. Играл я с упоением, сам чувствую, что удачно.

Все вокруг в восторге, но хлопать боятся, смотрят: а как Толстой? А он сидит в сторонке и сурово молчит. Стал я от него весь вечер бегать. Толстой все же нашел меня и строго говорит: «Вы простите, но то, что вы играли, нехорошо».

Я ему:

— Так ведь это не мое, Бетховен!

— Ну и что же, что Бетховен? Все равно нехорошо.

Рощин влез в разговор, сказал, что Толстой был не прав, что молодых следует ободрять.

Бунин холодно блеснул синими льдинками глаз:

— Нет, Капитан, вы говорите вздор!

Капитаном в бунинском кругу почему-то прозвали Рощина. Тот дернул плечом:

— Нет, я говорю дело! Начинающие нуждаются в ободрении.

— Мне понятна позиция Толстого. С начинающими, молодыми жесткость необходима. Выживет — значит, годен, если нет — туда и дорога. Вы, Марк Александрович, со мной согласны?

Алданов споров не любил, поэтому перевел разговор в несколько иную плоскость:

— Трудно прославиться в музыке — надо хорошо играть или уметь сочинять музыку. А вот в писательском деле — иное! Нынче все грамоту знают, вот и валяют, вот и представляют, что они не хуже Толстого могут.

Кузнецова улыбнулась:

— Как атаман Краснов: большевиков не победил, зато уже сотню толстых романов написал…

— Или Брешко-Брешковский — роман за романом гонит. Вон на потребу публики выдал очередной том, мне послал «уважения ради» — «Ставиский — подделыватель чеков». Правосудие еще не успело свершиться, а книга уже лежит на прилавках. Читает каждая кухарка, — улыбнулся Бунин. — А мы тут каждую строку по двадцать раз правим.

Вера Николаевна позвала к ужину. В последний момент вспомнила, что мало вина. Длинноногий Зуров быстро сбегал в лавку, принес трехлитровую бутыль красного, как раз к мясу.

Потом, отужинав, пошли в город — вниз по узкой дороге, с осыпающимся под ногами гравием, петляющей вдоль каменных стен, за которыми стоят дома, порой необитаемые.

Галина стала пересказывать страшную историю про виллу «Монфлери», стоящую возле «Бельведера», где живут Бунины. Всякий, кто поселяется в ней, якобы вскоре заболевает и умирает. Слух об этом распространился, и никто не хочет снимать ее на лето.

— А мне это на руку, — задорно сказала Галина. — Я ежедневно гуляю там, рыская по обрыву под деревьями. Там сочная черешня поспела. Угостить?

Бунин усмехается:

— Не только черешня! Там и розы роскошные есть. Те самые, что наш стол сегодня украшали.

Все весело смеются.

Вера Николаевна с явным удовольствием произносит:

— А ты, Ян, не любишь срезанные цветы. Предпочитаешь на клумбах! Жалко цветы…

Небо над ущельем темнеет все больше. Из долины подымается молочный густой туман. Тихо позвякивает колоколец на жалобно блеющей, заплутавшей овце. Загораются первые звезды.

Рахманинов признается:

— Я пугался небесной беспредельности, когда был маленьким…

Бунин воскликнул:

— То же переживал, да и сейчас я сам переживаю! Помню, был совсем маленьким, забрался однажды на сеновал вечером, глянул на небо, на эти сотни и сотни крошечных звездных огоньков— одни вроде совсем висят рядом, другие — чуть повыше, а следующие дальше и еще дальше — как страшный бездонный колодец. Заревел, вбежал в дом к матери, уткнулся в колени к ней…

Отец, узнав в чем дело, смеялся надо мною, потом стал объяснять про галактику — я ничего не понял. Только долго у всех допытывался: где все-таки край неба. Ведь не может же быть, что нет конца беспредельности?

Последний вопрос Бунин произнес вполне конкретно, обращаясь к присутствующим.

Зуров начал что-то занудливо объяснять про мироздание с «материалистической точки зрения». Затем объявил: