Валентин Лавров - Катастрофа

— Запрещаю! — ревел министр. — Сейчас же арестую. Вздохнув, Бунин вновь уселся за стол, вновь пил вино. Домой вернулся только на рассвете и тут же заснул мертвым сном.

Когда Бунин наконец пробудился, то часы показывали одиннадцать.

Он сидел на жесткой, скрипевшей при малейшем движении кровати, с ужасом вспомнив про заспанную лекцию. Он мучительно размышлял: бежать на нее или?..

В его сомнения вмешалось нечто неожиданное: кто-то коротко стукнул в дверь. Бунин решил, что это Вера Николаевна пожелала убедиться, что он еще не вернулся с лекции.

— Минуту! — громко крикнул он.

Накинув халат, быстро поднялся и выглянул в коридор. Тот был пустынным. Лишь чья-то неясная тень — словно привидение, метнулась в боковой проход.

— Что за чертовщина! — удивился Иван Алексеевич и даже перекрестился:

— Померещилось, что ли?

Не закрывая на ключ дверь, отправился к жене.

Та лежала в постели, читая французский роман.

— Разве ты дома? — удивилась она. — А как же лекция?

— Не знаю, что со мной случилось! — Он в недоумении развел руки. — Спал как сурок. И лег, правду сказать, почти на заре.

— Опять ты, Ян, про возраст свой забываешь! — укоризненно молвила Вера Николаевна. — С привычками молодости пора кончать. Не двадцать лет тебе! Пятидесятый годок пошел…

— Старый гриб, да корень свеж!

— Ну, тебя, Ян, не переговоришь, — махнула рукой Вера Николаевна. — Одно знаю: все к лучшему. Помню, отец собрался в Екатеринодар ехать — дело у него там неотложное было, телеграмму дал, чтоб встречали.

По лестнице спускаться начал, ногу так сильно подвернул, что ехать не сумел. «Какие убытки теперь понесу!» — все горевал.

И вдруг узнаем: случилось крушение! Тот вагон, где купе отца, сгорел, много жертв. С тех пор и твержу: что Господь ни делает, все нам же, грешным, на благо.

— Собирайся завтракать! — закончил Бунин разговор.

Он шагнул в коридор и похолодел от ужаса: дверь в его номер была полуоткрыта, вещи раскиданы по полу. Чемодан, в котором хранилось все самое ценное, в том числе заветная черная сумочка с драгоценностями, был раскрыт. Все, включая деньги, исчезло. Осталось лишь золотое кольцо с изумрудом, которое забыл вынуть из брючного кармана.

Он стоял среди этого разорения, бессмысленно повторяя:

— Что это, что это?

Ему казалось, что весь этот ужас ему снится и что вот-вот он, пробудится, и все опять станет хорошо. Но нет, беда свершилась въяве. Он запишет в дневник: «Мы оказались уже вполне нищими, в положении совершенно отчаянном… На полу было разбросано только то, что не имело никакой ценности…»

Секретарь Бунина А.В. Бахрах (о нем нам предстоит еще говорить), знавший Ивана Алексеевича с двадцатых годов, утверждает: всю жизнь писатель не мог отделаться от мысли, что это воровство кем-то спланировано. Но загадочность ситуации в том, что в отеле Бунин был далеко не самым богатым. Так почему же жертвой грабителей стал именно он? Ответа на этот вопрос нет…

* * *

Но не случись этой истории, могла бы быть другая — еще более страшная.

Бунин еще пребывал в остолбенелости, как в дверь кто-то резко постучал. Он не успел ответить, как дверь распахнулась. На. пороге стоял Петр Рысс. Он был бледен, галстук съехал набок, на левой щеке краснела глубокая ссадина.

С неожиданной горячностью он бросился к Бунину:

— Иван Алексеевич! Иван Алексеевич! Какая страшная беда! Не пойму… не знаю! — Рысс вскрикивал, нес что-то несвязное. — Беда! Взрыв! Кто это… сделал? Зачем?

Бунину ничего не оставалось, как начать его успокаивать:

— Не горячитесь, расскажите по порядку

Отдышавшись, выпив стакан воды, Рысс немного пришел в себя.

— Мы всему городу сообщили, что вы, Иван Алексеевич, будете на диспуте. Народа привалило прорва. А вас нет! Решили послать за вами автомобиль. Он доехал до ближайшего угла и сломался.

Решили начать без вас. Я вошел в зал и вдруг… Полыхнуло, грохнуло… Вот, меня чем-то по лицу шарахнуло, болит, черт. Дым прошел, разглядели: сцена вдребезги. На первом ряду пять человек убито на месте. Много раненых, меня, кажется, контузило… Щека болит. Нет ли йода?

Бунин с трудом вникал в слова собеседника, но после просьбы йода начал дико хохотать. Он не мог остановиться даже тогда, когда пришла Вера Николаевна.

— Вот, — проговорил он, беря дыхание, — плачу о своих бриллиантах. А я ведь во время взрыва должен был стоять на сцене.

А ее в щепки. Проспал. Первый раз в жизни. Ты права: «Что Господь ни делает, все…»