Григорий Мирошниченко - Азов

– Пускай пождет! – велели атаманы. – С Тимошкой покончим дело; выйдем вскоре. Турка и грека держите накрепко. Измена тут немалая!..

– Вот! – сплюнув, сказал Порошин. – Турча да грек были посланы Фомой по нашим крепям. Все дело б сгинуло, да доглядели казаки дозорные.

Турка, привязанного к конскому хвосту, отвязали и кинули на землю возле Поленова. Туда же кинули и грека.

– А ты, – сказал Иван Разин, ухмыляясь – припечатай-ка им позорное тавро. Пока будет суд да расправа, они кой о чем пусть поразмыслят.

Федька Порошин изловчился, взметнул свою тяжелую плеть, и она со свистом опустилась на щеку турка, а потом – на грека.

– Клейменые! И ладно будет, – сказал, отвернувшись, есаул Левка Карпов.

Поленов приоткрыл глаза, посмотрел на Федора Порошина.

– Ты, – сказал он, – на плетку мастак, а по уму – дурак… Бери толмача Асана. Асан всему заводчик.

Как будто зажег толпу этими словами Поленов. Выхватив сабли, некоторые казаки побежали к посольской землянке, где стояли на постое турецкий посол и его толмач Асан.

– Бери его! Руби!

– Бери Фому!.. Хватай Асана!..

Толпа волновалась. Но вскоре атаманы позвали для допроса лазутчиков и Поленова.

Привезли из-под Кагальника убитых турками пятнад­цать лучших казаков. Они лежали на татарских арбах, прикрытые травой. Привез их атаман Иван Косой. Никому не говоря ни слова, он снял шапку, пригнулся и хотел было войти в землянку, но Старой, выйдя к нему навстречу, предупредил:

– Пожди, Иван. Послушаем лазутчиков, потом и до тебя дойдет черед. Дело пошло немалое. Измена вскрылась! А ниточка далеко протянулась. Не осерчай…

Иван Косой не торопясь надел шапку и отошел в сторону. Бугристое, рябое лицо его было сумрачно.

Карпов спросил:

– Татары побили аль турки?

– А не един ли черт! – ответил Косой, закуривая.

– Теперь молчать недолго будем. Сколько убитых привезли?

– Двух есаулов из Раздорского, тринадцать казаков, Да на земле осталось, поди, с полста!

Казаки молча подошли к татарским арбам и стали разгребать траву.

В первой арбе лежали есаулы. Их головы были совсем отделены – срезаны саблей. Одна лежала, как ком земли, запыленная, волосатая, бородатая. Уши и нос были срезаны. На лбу зияли три сабельные раны. Глаза выколоты.

– Чья голова? – спросили казаки испуганно. – Признать нельзя.

Иван Косой, однако, признал:

– Татаринова Максима! Обезобразили…

– Ой, казаки! Брательник Мишкин! Ой, лихо! Татаринову какое горе!.. Ему неведомо?

– Еще неведомо, – сказал Косой. – Всем горе. Таких терять – одна беда!

Арбу облепили со всех сторон… Но тут всех отвлек шум от Прибылянских ворот. Ехали конные казаки с верхних городков. Впереди – сотник в красном кафтане. Казаки покачивались в седлах, пели песни. Толпа присмотрелась. Подъехал сотник и, не слезая с коня, хрипло крикнул:

– Гей, вы! Шарпалыцики! Почто вы тут заварили со своими атаманами кашу? Без нас порешили Азов брать?

Ему ничего не ответили. Он повысил голос:

– Почто тут атаман ваш, Старой, послал нам грамотки? Позабыл, видно, что мы ж, государевы холопи, посылали уже казаков в Смоленск, и под Азов, и на море. За атаманов, за чужую крепость помирать не будем!

– Э, горлопан! Помолчи! – крикнул тогда Иван Ко­сой. – Ты – шкура! Я знаю тебя. Твой брат был храбрым есаулом, а ты…

– Ге! Брат? – рассмеялся сотник. – Да, може, мой брат кум тестю царскому. Може, я сам родня царю!

– Брешешь, собачий сын! А еще сотник!

Сотник продолжал:

– А то ваша брехня! Попомни: головы свои мы зазря не станем складывать под каменюками крепостными.

– Слезай с коня! – резко крикнул ему молодой Иван Разин. – Поговорим ужо!

Сотник, не слезая, продолжал:

– Атаманы торговлю заведут, казну свою богатить станут, – нам прибыли не будет!.. Так ли я сказал, казаки? – повернулся сотник к своей команде.

– Истинно! Поехали назад!

– Поехали! – заорал здоровенный рябоватый казак в потрепанном зипуне. – За тем ли мы сюда спешили? Пора пришла все разом выговорить атаманам.

– Ну, выговаривай! – крикнул Иван Разин. – Буя­нить попусту не след.

– А не тебе бы нам указывать! – зло гаркнул казак. – Ты сам голытьба, а почто руку атаманов держишь! Пожил бы в верхних городках и сам бы то же говорил. Батьке твоему, Тимошке, доподлинно известно, каково у нас житье-бытье.

– Известно! Не сладкий мед жить в верхних город­ках. Сам знаю, – сказал Тимошкин сын. – А бунтовать – не то время выбрали. Тут дело изменой запахло. Порох пожгли лазутчики.