Андрей Упит - На грани веков

Значит, отныне в ополчении Мартыня было двадцать три ратника да Инта и Пострел, который барахтался на расстеленном платке, довольный и нянькой, и вообще своей судьбой. Заботы, хлопоты — одна помеха, а все же бородатые мужики ласково поглядывали на крохотного человечка, который, перевернувшись на живот, уже подымал голову и что-то довольно лопотал на своем языке. Может, он напоминал им собственный дом и семьи, за которые они пришли биться в эти чужие, полные неизведанной опасности леса. Сражаясь за Пострела и его няньку, они отстоят и собственных жен и детей… Мартынь поднялся на то самое место, где недавно маячила в насмешку насаженная голова козла. Каждое его слово звучало, как удар молота по раскаленному стальному клинку.

— Ну и пусть бегут, трусы проклятые, предатели… Увидим, увидим, сколько их вернется домой, сколько потонет в болотах, сколько подохнет с голоду, сколько волков в лесу собою накормят. Мы пришли воевать и не вернемся домой, пока последний грабитель не уберется отсюда. Двадцать три ратника, один карапуз, одна женщина и один пес — это не много, но и не мало, ежели мы будем держаться как один. А тот, кто думает, что его собственная жизнь дороже жизни товарища, — сукин сын и подлая тварь. Мы — не рать, а единое целое. Каждый здесь только двадцать пятая часть, сама по себе она ничто, но все вместе мы будем бить калмыков, татар, — пускай они выходят впятером на одного латыша!

Мегис в восторге взмахнул топором, тот со свистом мелькнул в воздухе и глубоко вонзился в ствол старой сосны.

— Вшестером на одного эстонца! Какая бы у них ни была башка твердая, а порубим их, как дрова!

Леса остались позади еще вчера вечером. Ночь ополчение провело на лугу подле бора, огонь раскладывать не смели: окрестность еще не разведана, поди знай, не скрывается ли поблизости противник. На заре все без побудки уже были на ногах и с любопытством смотрели на незнакомую равнину. Не особенно много отсюда видать: к северу горизонт скрыт за крутым взгорьем, вздымавшимся примерно за версту. По взгорью желтым кушаком извивалась дорога, прежде хорошо укатанная, а теперь раскисшая от дождей и местами уже поросшая травой. Безопасности ради ополчение двинулось не по ней, а сбоку, прямо по равнине. Раньше тут были обработанные поля, ныне же они второй год лежали непаханые, заросли конским щавелем, бодяком и мелкими сорняками, над которыми уже высились посеянные ветром березки и кусты тальника.

На самой верхушке взгорья довольно большая, но редкая роща из молодых березок и осин. Ратники остановились под деревьями и долго оглядывали незнакомую местность. Холмистая равнина с большими и малыми рощицами на склонах и лугами в пологих лощинах; поодаль, слева, блестит небольшое озерко; как раз напротив, к северу, верстах в десяти, синеет опушка леса. Видны остатки трех дворов с грудами обгоревших бревен и закопченными печами. Черная туча галок с гомоном взмыла над рощей и унеслась к озерку, — кроме них, кругом не видать ни единой живой твари.

Долго простояли так люди Мартыня в угрюмом молчании. Только теперь они поняли, что напрасно проклинали лес с его болотами и чащобами: там каждое дерево, каждый куст был надежным укрытием, а калмык с луком на коне — наилучшей мишенью; здесь же враг может выслеживать из-за любой поросли, из-за любого пригорка, а больше в чистом поле и укрыться негде. Вспомнились рассказы беженцев о том, как вихрем налетают эти калмыки, обстреливают и опять пропадают. Глаз да глаз тут нужен!

И как будто именно для того, чтобы подтвердить эти опасения и еще больше насторожить ополченцев, невесть откуда справа, верно, с невидимой отсюда дороги, вынырнули двое конных — вылетели они, как два серых коршуна, перемахнули через луговую низину, так что только пыльца полевицы по воздуху понеслась, вымчали на другой пригорок и исчезли в кустах. Ратники остановившимися глазами проводили этих зловещих гостей — у всех на уме была только одна мысль, и высказал ее сам вожак.

— Ну, теперь все ясно: выслеживают нас и попытаются где-нибудь напасть. Хотят отплатить за сородичей. А нам это как раз и надобно: я вам сказываю, еще до вечера их стрелы запоют над нашими головами. Теперь только в оба глядеть да не трусить, это уж перво-наперво! У нас мушкеты, мечи, топоры — покажем им, что есть еще у латышского мужика силенка.

Хватит, намотались они по лесам без толку, коротая бессонные ночи, полные тревоги и ожидания. Обращение вожака всколыхнуло давно вскипавший и все время подавляемый гнев, руки сами собою вскинули ружья и нащупали мечи. Каждый понял: отступать уже нельзя, и вместе с ясным сознанием этого явились решимость, спокойствие, уверенность. Даже медлительный Букис оживился.