Андрей Упит - На грани веков

— Эстонцы это. Говорят, что беженцы, ни денег, ни добра у них нет. За грабителей нас приняли.

Мартынь приказал Мегису подойти поближе, растолковать им, что это за войско, и расспросить, откуда они сами. Толмач толковал долго, но мало чего выведал, время от времени он гневно кричал и тряс кулаком. А муж и жена только мямлили и заикались, парнишка же хотя говорил ясно, но видно было, что и от него проку немного. Познания в латышском языке Мегиса были не ахти какие, так что и его перевод приходилось разгадывать, как загадку. Только и можно было разобрать, что это беженцы, из своей деревни бежали, три года прожили где-то на отшибе, на каком-то глухом лесном хуторе, а вот сегодня были вынуждены бежать дальше. Муж что-то бормотал о двух лошадях, баба считала своих коров, овец, юбки и покрывала, потом причитали и плакались оба разом. Лошаденка уже так заедена гнусом, что больше не встает, и, видать, придется ее оставить волкам на съедение. Волков тут, особенно поближе к эстонской стороне, видимо-невидимо — как-то всю ночь стаю горящими головнями отгоняли. Муж сказал, что было их под пятьдесят, баба клялась, что и вся сотня; из-за этого расхождения они поспорили и под конец даже чуть не передрались. Тут и Мартынь рассердился и накричал на них, требуя, чтобы говорили дело. Так от кого же они все-таки бежали — от калмыков или от татар? Выяснилось, что ото всех, кто только есть. Ну и как же эти калмыки выглядят? Баба широко разинула рот, ощерила зубы и залязгала ими, потом скрючила кривые пальцы и показала, как ими раздирают. Мужик вскинул над ушами пальцы, верно, показывал, что у калмыков есть рога, — словом, даже Мегис не смог ничего разобрать и махнул рукой. А большими ордами нападают калмыки? Мужик глубоко передохнул и обвел руками лес — это значило, что числа им нет, как и этим деревьям. А как в тех местах на порубежье, где они проходили? Дворы все сожжены, люди живут или бегут? Но тут уж и вовсе ничего нельзя было понять — горят, живут, бегут, — оба заикались, размахивали руками и снова разругались. Вожак прервал этот бестолковый гомон. Он только хотел еще выведать, далеко ли до границы, но и тут остался ни с чем. Мужик считал, что будет верст этак сорок, баба уверяла, что никак не меньше ста, а парнишка божился, что за лесом да за болотом она и есть. Терять время с ними явно не стоило, и ополчение двинулось дальше.

Ветер все крепчал, временами налетал настоящий порыв бури, с треском гнулись ели, даже кусты понизу косматились, точно вздыбливаемые вихрем. Не раз попадался на пути сломанный посередине ствол, белые изломы которого виднелись на высоте в три-четыре сажени, а разлапистая вершина оказывалась воткнутой в землю. Когда ветер и шум леса на минуту стихали, где-то ясно слышалось что-то похожее на собачий вой. Некоторые мудрецы объясняли, что это-де бывает, когда сухое дерево трется о сырое, но Инта, знавшая все лесные голоса, шепнула Мартыню:

— Волки!

И под вечер впервые за весь поход им довелось встретить этих злобных лесных хищников, В четвертый раз впереди засинела равнина, на этот раз она казалась намного шире всех предыдущих. Может, лес уже кончается и открываются поля с жилыми усадьбами, где можно укрыться ночью от несносного дождя, все время гнавшегося за ними с юга. Кришу и Симанису, угодившим нечаянно в разведчики, и в этот раз пришлось заняться своим делом.

Оказалось, что пока еще это не равнина, а всего лишь заросший полевицей и островками тальника покос, такой длинный, что другой его конец, за изгибом леса, нельзя разглядеть. По ту сторону высятся деревья — видна только их верхняя половина, хотя взгорка тут никакого нет, покос приходится на тот же уровень, что и местность, по которой до сих пор шли. Наверно, там снова начинается какой-нибудь ольшаник либо новое болото — разведчики пошли проверить. Да, луг заканчивался довольно крутым откосом, внизу — лиственный лес, на вид не очень топкий. Пока они стояли за кустом, тихо переговариваясь, обоим в нос ударил отвратительный запах падали. Не успели они разобраться, откуда эта вонь, как из зарослей чернолоза вынырнул большой серый зверь со стоячими ушами и толстым хвостом. За ним второй, третий — да тут, пожалуй, их десяток, а то и вся дюжина, но разведчикам даже в голову не пришло считать. Вереницей, как солдаты, ступая след в след, они в каких-нибудь ста шагах медленно, точно усталые, протащились мимо по лощине. Когда они, принюхиваясь, вскинули головы, стало видно, что морды у всех красные, некоторые вымазались по уши. Наверно, наскочили в лесу на отбившуюся от беженцев корову или набрели на брошенную конягу, заеденную оводом, как у того эстонского семейства… Но внезапно эти размышления разведчиков оборвались. Позже всех из кустов вылез еще один, огромный, с мохнатым хвостом, видно обожравшийся больше всех и потому самый ленивый. Красная морда его была все время вскинута, пасть раскрыта, в белых зубах закушенная кость. Разведчики еще долго видели его перед собой, хотя волк уже исчез в луговой траве и тальнике. Потом они переглянулись, но не сказали ни слова. Симанис просто побелел, у Криша по щекам катились капли пота. Лес колыхался, сердито шумя, казалось, что он вот-вот извергнет на опушку что-нибудь еще более ужасное. И только когда, возвращаясь, увидали сидящих на земле товарищей, Симанис подтолкнул Криша.