Андрей Упит - На грани веков

Равнина была небольшая, разведчики сразу увидели средних размеров крестьянскую усадьбу. Сам двор — на том краю, у леса; рига, хлев, клеть и еще какое-то строеньице неизвестного назначения, позеленевшие соломенные крыши, на коньке риги по-чужому отделанные резьбой кресты, одворье обнесено изгородью в четыре жерди, на столбах решетчатых ворот вырезано подобие петушиных голов. Земля тут, сразу видно, добрая, овсы стоят стеной. Диковинно только, что огород совсем зарос бурьяном, верно, тут живут хоть и богатые, но нерадивые хозяева. Даже двери им лень закрыть — все настежь, пускай свиньи заходят в жилище и лисы забираются в хлев за курами.

Разведчики обошли дом, присматриваясь и прислушиваясь; вокруг ни души, ни малейшего шороха. Когда и на их громкий зов никто не откликнулся, ратники открыли ворота и вошли во двор, чтобы разглядеть все поближе. В хлеву пусто, в клети и под навесом валяются какие-то изломанные грабли, у колодца пересохшее, треснувшее корыто, на пороге — оббитая ступа, внутри — голые лавки и несколько красивых резных скамей; Людей и следа нет, двор вытоптан скотом; судя по сухому навозу, выгнали его с неделю назад. Разведчики переглянулись. Симанис только руками развел.

— Они со скотиной в лесу укрылись.

Криш кивнул головой, это ему сразу стало ясно.

— Выходит, уже здесь калмыки появились…

И оба разом настороженно глянули на лес, словно оттуда вот-вот можно ожидать нападения противника. Подумав, Симанис сказал:

— Может, и нет — много ли было беженцев в Лиственном, что своими глазами калмыков видели? Бегут со страха, чуть краем уха прослышат.

Разговаривая, они стояли у клети; вдруг за спиной у них что-то заскулило, переполошив ратников. Из-под стены появилась кудлатая песья голова с заплаканными глазками и черным кончиком носа. Дрожащий нос ловил запахи чужих, глаза смотрели с выражением глубокого страха, преданности и мольбы, из них даже выкатились две серые слезинки. Криш нагнулся, чтобы разглядеть получше.

— Видать, с этого двора собака. То ли хозяева прогнали ее из лесу, чтоб не лаяла и не указывала, где они укрываются, то ли сама волков напугалась и назад прибежала. А ну-ка, Медведь, чего это ты не подымаешься?

Кудлатый пес уже выбрался из-под пристенка, но тащился он, перебирая лишь передними лапами, зад, точно неживой, волочился по земле. Пес все время, повизгивая, скулил, жалуясь на что-то. Симанис развел руками.

— М-да, досталось тебе, а только мы тут ни при чем. Да уж не перешиблена ли у тебя спина? Тогда придется нам тебя прикончить.

Пес попытался пожаловаться громче, но вместо этого послышалось только сипенье, напоминающее сип эстонца, схваченного за болотом.

— Нет, спина, кажись, целая. Изголодался и обессилел донельзя, вот и все. А ну, попробуем, станет ли есть?

Кинутый ему сухарь пес осторожно взял в зубы, все еще недоверчиво глядя на чужих людей. Но запах ржаного хлеба, видимо, был очень уж соблазнителен, — вскинув морду, лязгнув зубами, он захватил сухарь поглубже и проглотил. Глаза у него загорелись, он подполз ближе. Симанис дал Кришу горсть сухарей из своих запасов, а сам пошел в камору, где еще давеча заметил какую-то деревянную посудину, привязал ее к журавлю и зачерпнул из колодца воды. До дна вылакав ее белым обложенным языком, пес поднялся на все четыре лапы и даже хвостом завилял. Когда во двор вошли остальные ополченцы, он уже смог обежать и обнюхать всех и каждого по очереди. Даже собака в этой лесной глуши казалась родичем, все приняли ее охотно, каждый угощал оленьим мясом из своих котомок. Только Инга не пожалел, а пнул в бок, и пес, оскалившись, отбежал прочь. Но зато он сразу же крепко подружился с эстонцем, да так и не отходил от него — верно, тот бросил ему самый большой кусок мяса. Ратники посмеивались, видя их дружбу.

— Ну вот, теперь у нас будет двое кудлатых.

У собаки уже было свое имя, — как назвали сначала Медведем, так за ней и осталось. Второй кудлаш пытался втолковать и свое имя, но латышское ухо улавливало только что-то невообразимо долгое, перемешанное из невыговариваемых «h» и «ae» и оканчивающееся каким-то «меги». Все решили, что этого довольно, — пленник стал именоваться Мегисом и вроде бы даже остался доволен этим именем.

Ополченцы принялись выбирать место для ночлега. В жилой каморе глинобитный пол выкрошился, весь в сплошных выбоинах, из-под стен с кваканьем вылезали огромные жабы, а покуда их разгоняли, выполз и длинный коричневый уж, — нет, не очень-то тут приятно располагаться. Рига очень закопчена, от проникавшей и открытые двери сырости стены заплесневели до того, что даже серыми стали, и ночевать тут было невозможно. В клети отвратительная вонь, видно, под полом гнили дохлые крысы. Развели огонь посреди двора. Внезапно похолодало, поднялся довольно резкий западный ветер, он обдувал взмокшие от дневного перехода спины и разгонял комаров. Сосновские и лиственские уже не разделялись, а сидели вперемежку, беседуя и помогая друг другу, как истые земляки. Единение это Мартыню было очень по душе — недружное войско ничего не стоит. Он ласково поглядывал на Инту, ведь это она впервые объединила их вокруг котла, голодные желудки — ее главные союзники. Свою работу она продолжала выполнять все так же, оказывая услуги каждому без исключения, кому только требовалась ее помощь, Поголовно у всех зудело тело от комариных укусов, все чесались и, охая, проклинали эту поганую тварь. А у кого кожа потоньше и кровь пожиже, повыскакивали здоровенные волдыри, которые не просто чесались, а прямо-таки изводили человека. У Петериса на шее под самым затылком, аккурат на становой жиле, образовался нарыв; парень даже голову не мог как следует повернуть и думал, что укусило его какое-то ядовитое насекомое. Выросшая в лесу, Инта знала средства от этой беды. Набрав в чаще и на болоте цветов, листьев и разных кореньев, она сварила их, приготовила коричневую мазь и растирала ею тех, кому крепче всех досталось и кто стонал сильнее прочих. Особенно долго и заботливо она возилась, врачуя шею Петериса, напоследок его даже своей косынкой обвязала, чтобы воротом не натирало больное место. Петерис смеялся, заявляя, что после подобного врачевания шишка на глазах подживет и наутро один рубец останется.