Андрей Упит - На грани веков

Марч замахал руками.

— Да что ты, ничего я не возьму просто потому, что это господское добро и продавать я его не могу. У меня все записано как положено, а плата причитается барину. Я ему говорил, да и он только отмахивается.

Инта слушала этот разговор, стоя чуть поодаль. Пострел подошел, широко расставив ноги, встал перед ними и, важно прижав палец к носу, оглядел гостей с ног до головы.

— Ну, ладно, тогда я поговорю с Холодкевичем; мы все трое можем работать и свои долги вернем, — правда, Мегис? Ну вот, это про вас, а теперь скажу и про остальных. Соседская рука помочь может, говоришь? У меня вот тут соседи, ближе некуда, давеча они втроем стояли на своем дворе и глядели сюда, — сдается мне, если бы у них заместо глаз были угли, так наша клеть с хлевом теперь дымилась бы почище сгоревшего овина. Да только не о них речь, это дело старое. И о волостных бабах говорить нечего, и о тех, кто еще трусливее и глупее этих баб. А вот где были наши соратники, когда вся волчья стая хотела растерзать Инту и камнями закидать Пострела, которого мы все пронесли через леса и топи на эстонском порубежье? Я спрашиваю, где они были, когда нам с Мегисом приходилось прорываться с мушкетами в руках сквозь разъяренную свору, чтобы только живыми укрыться в лесу, — а у тех уже пук соломы на жерди был привязан, чтобы двор Вайваров подпалить?

Он встал, глаза его метали молнии, руки сжались в кулаки. Но вот он снова овладел собой и сел.

— Вы не должны обижаться, что я так переживаю, — это все страшная зима и прочее… Знаю, что не они истинные виновники, а проклятая глупость, трусость и смутное время. Я и сам не святой… Да только после всего принимать от них помощь — нет, это не для нас, жалости нам не надобно! Нет уж! Мильда права, все равно нам жить вместе, без этого нельзя. Со временем все пройдет, — все со временем проходит. А только не сейчас, не сегодня и не завтра… И если вы хотите что-нибудь сделать для нас, то передайте всем, что завтра кузню откроем; мы с Мегисом начнем работать; кому что надо, пусть приходят. Поначалу плату будем брать кто чем может, этак и им сподручнее будет. А теперь забирай свой узел и не сердись!

Но Мильда уже взяла узел, а сердиться ей и в голову не приходило. Глядя ясными глазами, подошла и протянула кузнецу руку. В этом сердечном пожатии была и доля гордости.

— Нет, зачем же я стану сердиться. По правде говоря, я, еще идучи сюда, знала, что ты не захочешь иначе, и Марч так же думал. Что, мы не знаем тебя?! Ну, принимайтесь за работу, чтоб старый Марцис на небе слышал, как в кузнице снова звенит, до последней минуты он все жаловался, что тишина донимает его пуще хвори.

Потом она повернулась к Инте и несколько раз неуверенно пожала руку и ей. Но Инта не таила против нее никакого зла, даже проводила гостью с пригорка, Мартынь заметил, что они о чем-то дружески перешептываются. Потом она торопливо прибежала назад, точно несла неслыханную и приятную новость.

— Да… сказала, что поженились!

Ну, понятно, еще той осенью было видно, куда дело клонится. Мартынь поглядел с легким удивлением: ну и что? Инте-то чего радоваться? Заметив его вопрошающий взгляд, Инта смутилась и быстро отвернулась к котлу с похлебкой. Решив, что чем-то обидел ее, кузнец свернул разговор на другое:

— А что, правильно я им сказал?

— Правильно, лучше не надо. Ты ведь всегда знаешь, как надобно сказать.

Когда после ужина Мартынь расстелил на сеновале свою полевицу и спустился вниз, Инта уже стояла подле лестницы; великий труженик Пострел уснул на ее руках. Она заявила:

— Ну, так мы спать полезем.

— Вы? Нет, тут мы с Мегисом спать будем, а вы в клети, там кровать есть и Пострелу теплее.

— Да ведь кровать-то твоя, ты же хозяин.

— А ты хозяйка.

Инта никак не хотела уступить, расстроилась до того, что чуть не заплакала. Под конец Мартынь разозлился, силой втолкнул ее в клеть и захлопнул дверь. На сеновале они с Мегисом еще долго говорили о завтрашнем дне и своих замыслах.

Когда утром Инта вышла из клети доить корову, снизу уже доносились звонкие удары, крыша кузницы дымилась, а на взгорок подымался Грантсгал с тяжелым мешком на спине. Вскоре после него подъехал Гач, привез лемех да еще топор, у которого надо было приварить углы. Тенис приехал верхом, ведя еще одного коня, чтобы подковать обоих, двое-трое пришли пешком, еще кто-то заявился в телеге. Время вынужденного безделья и голодная пора миновали, началась настоящая трудовая жизнь. Пострел с достойной его имени быстротой выскочил из клети, сразу же там послышался смех и началась страшная кутерьма, — он совал нос и пальцы всюду, куда только мог забраться в этом невиданном мире. Спеша через двор по своим делам, Инта остановилась, послушала и улыбнулась так, что ее цыганское лицо просветлело. Ну вот и опять все ладно…