Андрей Упит - На грани веков

Предутренняя дрема совсем не то, что ночной сон. В полузабытьи продолжают мелькать тени только что виденного наяву, а сквозь них пробиваются картины желаемого. Не успели еще глаза караульного сомкнуться, как он уже закрыл за собой скрипучие двери своего дома — вот перед ним блеснуло пламя растопленной печи, где на углях потрескивала кинутая матерью картошка. Мать как раз ставит на стол туесок с творогом и коричневую глиняную миску, полную плотно умятого конопляного семени. Ему хочется подойти к столу, да, промаявшись всю ночь без сна, он никак не может сдвинуться с места; но тут за его спиной кто-то зашуршал в дверях — этот пришелец собирается съесть и то, что мать поставила на стол, и то, что в печке. Караульный в тревоге, он вскочил на ноги, и с минуту не мог сообразить, где же это он находится.

Шурша придорожной полевицей, в несколько прыжков подлетел к нему мужик, заросший страшенной бородищей. Не успел караульный опомниться, как железная рука уже сгребла его за шиворот, колено уперлось в поясницу, в мгновение ока он свалился навзничь в ту самую канаву, на краю которой только что сидел. Тяжелый сапог наступил на живот и грудь, мушкета в его руках уже не было, он только и успел заметить, как отвязывают привешенный сбоку мешочек с порохом и пулями. Затем свирепый удар в бок заставил его вскочить на ноги, а страшный мужик с чужим, не латышским выговором рявкнул в ухо:

— Пошел отсюда, куррата! Ведьму сторожишь? Дома поджигаешь?! А ну, бегом до большака и домой! Смотри у меня!

Спотыкаясь, караульщик долетел до большака и только там сообразил, какая напасть свалилась на него, несшего караульную службу! Он оглянулся и растерянно завопил с перепугу:

— Люди, караул! Грабят!

Но страшный бородач лениво вскинул к плечу мушкет.

— Ежели еще пикнешь хоть слово, пришибу, как лягушку. А ну, марш!

Как же тут ослушаться? Страж припустил рысцой, пригнувшись, втянув голову в ворот шубейки, словно это могло уберечь его от метко всаженной пули. Только миновав поворот к роще, откуда из-за предутренних сумерек нельзя было разглядеть то, что осталось позади, он смахнул рукавицей пот со лба и простонал:

— Чистый разбой! Ну, погоди же ты, сатана! У караульного оружие отнимать — это тебе даром не пройдет!..

Мартынь издалека лишь смутно разобрал, что происходит на дороге к Вайварам. Но, расслышав вопль о помощи и рык Мегиса, понял, что все в порядке. Не спеша, шурша сапогами по полевице, свернул к Вайварам и остановился у куста тальника, где товарищ его тщательно разглядывал отнятое оружие.

— Ну, все в порядке?

— А то как же!.. Я ж тебе говорил.

Ну, ясное дело, уж если Мегис за что-нибудь берется, так обязательно сделает. Они вскинули мушкеты на плечо и медленно пошли к Вайварам. Сумеречный двор был пуст и безмолвен, только в хлеве что-то шевелится. Окошко дома закрыто, Мегис приложил к нему ухо, но уловил лишь тепло, струящееся из щели. Выпрямился и шепнул:

— Тепло — живы еще.

В предовинье они нарочно вытерли ноги и громко заговорили, предупреждая о своем появлении. Опасливо открыли дверь — поди знай, не встретит ли их струя кипятку, а то и что-нибудь похуже. Нет, бог миловал, минуту спустя где-то в глубине послышался хорошо знакомый голос:

— Да заходите же, я еще давеча услышала на дворе Мегиса. А это вы оба.

Мегис отодвинул ставень, через минуту они уже разглядели Инту. Она сидела на сеннике со щеткой в руке, на коленях ее лежала белая голова Пострела, видимо, она только что чесала ее. Инта уложила мальчика, поднялась и, потягиваясь, развела руками.

— Наконец-то вы пришли. Уж как я вас ждала! Как я вас ждала!

Они приставили мушкеты к стене и уселись на скамью. Мартынь, не сразу смог ответить, точно чувство вины сковало ему язык.

— Раньше не могли, только вчера вечером затемно пришли.

Инта сложила разведенные руки и подошла ближе, — слышно было, как хрустнули косточки стиснутых пальцев.

— И мы больше не могли — обложили нас, как волков. Еще с той поры, как беженка с ребенком у нас остановилась.

— Это мы знаем, в имении все рассказали. А надо ли было ее пускать? Ведь те, что бегут из Северной Видземе, наверняка чуму с собой несут.

— А из Риги не несут, что ли? Где ж это он, настоящий-то очаг заразы?

Мартынь с Мегисом переглянулись: ну, что они на это могут ответить?

— Может, она и виновата, а может, и нет, но только прогнать ее с малышом мы не могли. Матушка Вайвариене первая сказала: чему быть, того не миновать, а только господь накажет, ежели женщине с ребенком в приюте и куске отказать. Первым в нашем дому заболел сам батюшка Вайвар. Околели у нас две последние коровы и четыре овцы — вот ему и приспичило продать шкуры, и отговорить не смогли. Раз решил, значит, все. Пешком пошел этакую даль до Отрога, там корчмарь скупает кожу для жидов из Фридрихштадта. А как вернулся, так и слег. Беженка с ребенком заявилась, когда он уже в горячке лежал. Бог его знает, кто кого заразил. Так они все четверо и поумирали один за другим, и мы с Пострелом закопали их на пригорке против Падегов. Ах, что мы только тут пережили! Один лежит в углу, уже окоченел, а другой ночи напролет бредит! Погляди, у меня еще ладони не зажили от лопаты. На попоне волоком тащила я их до ямы, а эти дьяволы в сторонке толпились и кляли меня, будто я же и виновата.