Александр Савельев - Сын крестьянский

В Путивле кипела работа. Шел сбор войска, снаряжения, амуниции, продовольствия на случай осады.

Осенним солнечным утром в карете воеводского двора Болотников отправился за крепостные стены. Надо было проверить земляные работы. Сооружались новые ряды насыпей.

Осмотрев работы, он оставил карету и один пошел в поле. Уж больно потянуло поглядеть на простор опустелых нив, на пожелтевший лес.

Он шел узкой полевой межой. Хотелось одиночества и тишины.

Высоко в небе тянулся в теплые края косяк гусей. Может, они вблизи Венеции опустятся? Стало грустно… Нахлынули воспоминания… Вот приезжает он к себе на Лидо из города. Подходит к домику. Его увидела Вероника и бросается к нему с ребенком на руках, такая красивая, желанная…

Другая картина: несколько гробов с телами, залитыми известью, в церкви Марии дель Грацие. Гробик маленького Пьетро… Идет заупокойная месса под стрельчатыми сводами церкви. В полумраке над алтарем — огонь трехсвечников… Гулко раздается пение хора. Тяжко и медленно загудел на низких тонах орган. Торжественные и грозные звуки ширятся, словно стремятся улететь из храма к равнодушному небу.

— Misericordiae! [38] Милосердия! — звенящим голосом воскликнул священник с высокой кафедры.

Болотников отмахнулся от прошлого, видел родимый русский лес… Расстилались родные, бесконечно близкие сердцу поля… Вспомнилось детство… Такие же леса и поля под Курском… Телятевка, отец и мать, бабка старая… Где они теперь? Живы ли? Какие вести принесут посланцы? Исполнит ли Ерема наказ, побывает ли в Телятевке?

Про чудные дела узнал Иван Исаевич. С его бывшим владельцем, князем Телятевским, оказался очень близок Шаховской. Под строжайшей тайной, к своему глубокому удивлению, Болотников узнал, что Телятевский — один из самых непримиримых противников правления Шуйского, боярской власти. Сам боярин и князь Телятевский, оказывается, примыкает к тем кругам «худородного» дворянства, кои поддерживают царя Димитрия. «Поистине неисповедимы пути», — думает Иван Исаевич.

«И то сказать, — размышляет он далее, — иные мнят, что царь Димитрий приведен был из Польши самими боярами, да ими же на московский престол посажен. Сказывают, что порожден и выпестован тот Димитрий самим же старым великородным боярством супротив царя Бориса Годунова, продолжателя дворянского пути Ивана Грозного. Потом, дескать, прозрели вотчинники-бояре, увидели, что обманулись в том Димитрии, и отступились от него… Кто его знает, может, и так. Много про то ведает Шаховской, да разве он скажет? Молчит, хитрит. Такой же, как и Молчанов…»

Болотников подошел к лесу, поднял с прелой земли багряный лист. Погруженный в свои размышления, безучастно смял, бросил.

«Взять хотя бы самого Шаховского… Ведь сам из великородных, князь, а супротив Шуйского да бояр пошел… Впрочем, с Шаховским дело ясное. Этот свою корысть имеет. Неугомонный он, жадный до власти, до славы… Самому черту ради корысти своей готов служить. К тому книжный человек, все ведает… Умен да хитер… Большую игру повел… Большую игру повел да проигрался. Вот теперь отыгрывается. Да… Свою корысть имеет. Больно уж близко стоял к царю Димитрию. Ближе, нежели кто иной… При Шуйском не подняться ему… Темные дела, темные люди, а всех темней этот Димитрий. Неведомо, кем сей царь заквашен, а уж наверняка в польской, панской печи выпечен…»

Болотников уже не видел ни леса, ни поля. Он машинально сел в карету и направился назад в город. Он соображал, прикидывал. В сознании вырастали новые вопросы и сомнения. Но, как часто бывает у сильных людей, он резко оборвал запутанный, никчемный ход мыслей. Давно принятое решение оставалось для него незыблемым и ясным.

«Да мне-то, мужику, что до всего этого? — подумал он, подъезжая к воеводскому двору. — Наш, мужицкий, путь ясный, чистый: биться за волю, супротив супостатов, кто б они ни были, биться за то, чтобы людей не крепостили, в холопстве не мытарили. А Димитрия и не видать. Где он? Покуда и без царя обойдемся. Как до Москвы дойдем, боярскую власть низринем, там видно будет насчет царя. За царем дело не станет. Нашим путем пойдет, на престол посадим, а не нашим, тогда можно и побоку негожего царя…»

У крыльца воеводского дома Болотников увидел дворецкого — Петрушку, как называл его Шаховской. Слуги называли почтенного старика, годившегося в отцы Шаховскому, Петровичем. Звал его по отчеству и Иван Исаевич.

— Какие, Петрович, весточки? Вернулись ли посланцы? Ерема Кривой?