Александр Савельев - Сын крестьянский

Быстро вырастали в Калуге торговые ряды.

Как-то вечером Иван Исаевич и Олешка сидели в горнице у стола. На столе стояла миска с солеными груздями и рыжиками в постном масле, с луком. Лежал каравай житного хлеба. Только что они начали вечерять, как вошли Парфенов и Фидлер. Вид у Парфенова был расстроенный. Чем-то озабочен был и Фидлер.

— Воевода, дело у меня, — заговорил Парфенов.

— Дело не медведь, в лес не убежит. Садитесь за стол, гостями будете.

Поели грибов. Силантьевна принесла сковороду жаренной на свином сале гречневой каши. Ее тоже скоро не стало. Выпили браги. Иван Исаевич вытер красным платком рот и удовлетворенно крякнул:

— Так! Ну, теперь сказывайте про дело ваше!

— Вот послушай его, Иван Исаич, я потом скажу, — сказал Парфенов.

Фидлер, сокрушенно теребя свою рыжую шевелюру, сбивчиво заговорил:

— Послал меня дядя Василий в сарай, где пушки лежат неотделаны да ядра трех-, пятифунтовы, посчитать, сколь железа осталось. Забрел я за сарай, вижу: в задней стене лазейка. А к лазейке следы недавни видны в снегу. Сказал я об том тотчас дяде Василию.

— Пушки пока не тронуты, — заметил Парфенов. — А что стоило заклепать! Плевое дело! Двадцать пять ядер уволокли. Видно, только один раз были тати.

Иван Исаевич заходил по горнице, заложив руки за спину.

— Окрест пушкарского двора надо огорожу укрепить и пускай там всегда три стража ходят, — заговорил он быстро. — А теперь надо татей схватить!

Той же ночью в сарае караулили сам Парфенов, Фидлер, Олешка и три ратника. В руках веревки, за поясом пистоли. Рядом с Парфеновым фонарь, покрытый сверху. Долго ждали. Холодно, тоскливо… Чу, за стеной скрип. В лазейку кто-то влез. Стали класть в мешки ядра: по звуку слышно.

Парфенов встал во весь рост, осветил фонарем сарай.

Посреди сарая стояли три смертельно испуганных, дрожащих человека. И не сопротивлялись. Их потуже связали и сволокли на воеводский двор. Один из них показал:

— Князь Шуйский заслал нас в Калугу. Прибыли мы сюда с козельской дружиной, а живем в осадной избе.

Приказ нам даден: амбары с огненным зельем сыскать да подорвать. Надумали мы царскому войску также ядра припасти в месте тайном.

Болотников собрал в кремле, на площади, дружины и жителей. За ночь сооружена была виселица «глаголем» — в виде буквы «г». Иван Исаевич с помоста речь держал. Проникновенный голос его разносился по всей площади.

— Люди ратные и горожане! Недоброе у нас дело чуть не учинилося! Недруги не дремлют, засылают злых людей. Хотели вороги наши амбары с огненным зельем подорвать, ядра унести. Сторожки будьте. А со злодеями как быть? Какое ваше слово будет? Мыслю, повесить надо супостатов. Один из оных приказным был в Туле, горя много людям чинил.

— Повесить! Повесить злодеев! — единодушно одобрили собравшиеся решение воеводы.

Осужденных поволокли к виселице…

В мирных трудах, радостях и горестях тянулись у калужан дни. Противники друг друга почти не тревожили. Но долго так оставаться не могло. Борьба продолжалась, и вновь на воюющих обрушилась боевая страда.

В низком сводчатом покое Кремлевского дворца, тускло озаряя стенную и потолочную живопись на библейские сюжеты — из ветхого завета и евангелия, горел на столе большой золоченый подсвечник о четырех свечах. В окна глядела зимняя ночь. Временами гудел в трубе ветер. Трещали в печуре с синими изразцами дрова. Царь Василий Шуйский сидел в мягком, с высокой спинкой кресле. На лавке расположился князь Мстиславский.

Царь был раздражен. Его уродливая тень, то с удлиненным носом и заостренной бородой, похожая на чудовище, то с черепом вроде громадной тыквы, прыгала на стене. Мстиславский, глядя на царскую тень, еле сдерживал улыбку. «Ну и царь! Таких на скоморошьих игрищах кажут», — думал он.

Царь крикливо, с раздражением говорил:

— Хоть и прогнали мы Болотникова от Москвы, но силен вор. От его братцам моим не поздоровилось! Вконец его извести надо, в корень, да немешкотно.

Оторвав взор от стены, Мстиславский решительно и твердо сказал, глядя Шуйскому прямо в глаза:

— Великий государь! За Троицкое у меня душа супротив воров горит и ненависть у меня к им лютая. Я тогда сплоховал, прямо сознаться в том надо.

Царь, как бы соглашаясь, утвердительно кивнул головой.

— Дай мне, великий государь, поквитаться с Болотниковым, — заключил Мстиславский, выжидательно глядя на Шуйского. Тот довольно закивал головой. Его тень заметалась по стене, словно зловещая птица.