Александр Савельев - Сын крестьянский

Иван Исаевич обвел присутствующих строгим взглядом.

— Таковы будут веления мои, воеводы калужского. А ваше дело — слушать меня да подчиняться. На том покамест и кончим.

С места поднялся сотник Каширин из Калужской дружины, бывший мясник. Широкоплечий, коренастый, с черной бородой, глаза навыкате, хмурые. Он откашлялся.

— Воевода! Иван Исаевич! — начал он медленно. — Я не так мыслю.

— Сказывай, — с любопытством взглянул на него Болотников.

— К примеру, Домострой гласит: «Казни сына от юности его и покоит тя на старость твою… Аще бо жезлом биеши его, не умрет, но здоровее будет; учащай ему раны — бо душу избавлявши от смерти». Это по Домострою и к детям и к жене относится. На строгости и порядок в дому держится. Посему муж с женой что хошь сделать может!

Сотник, довольный собой, говорил уверенно, торжествующе.

Болотников встал из-за стола. В горнице стало тихо. Минуту помолчав, он произнес:

— На строгости и темница держится. Бьют там почем зря, до смерти. Нет, друг, не гожи слова твои. Тебя Шуйский со бояры притесняют, ты люто бьешься супротив его, а дома женку, детей бьешь, сиречь сам ты для домочадцев вроде как Шуйский. Не дело баешь!

Сотник оторопел. Болотников подождал с минуту.

— На том можно и разойтись.

Все ушли. Болотников видел, что многие из собравшихся не соглашались с ним, недовольны. Хмуро сдвинулись брови воеводы. Глубокая складка легла на лбу. «Напролом пойду супротив непорядков и несправедливости!»

Народ валом валил в церкви. Причту дел было много. Кроме служб, сколько ребят крестить, сколько свадеб да похорон справлять, о здравии и за упокой поминать!

Деньги и приношения натурой шли подходящие. Звон стоял над городом. В церквах провозглашали:

«Большому воеводе Иоанну Болотникову и его христолюбивому воинству — многая лета!»

Болотников посмеивался. «Воеводствовал бы здесь боярин, — подумал он, — и ему бы гласили многолетие! Знаю я вас, священных! Хитры зело, вьюном вьетесь. Потакаете тому, у кого сила. Ладно! Пока на мою мельницу воду льете».

Иван Исаевич ходил с Олешкой глядеть на кулачные бои.

Шли друг на друга целыми кварталами.

На этот раз выступали Ямы — окраина, заселенная беднотой. Здесь обитали ямщики, рыбари, чеботари, овчинники, лесорубы, смолокуры, землекопы, плотогоны. Много татей и женок гулящих обреталось.

Окраина двинулась на район почище и побогаче. Там жили торговцы, служилые люди, посадские, духовное сословие.

Калужане шли стенка на стенку. Обычно начинали подростки.

Орут окраинцы:

— При сюды, двинем в боковину!

В ответ кричат:

— Свалим вас в кучу! Постой, держись!

Затем шли постарше ребята. Под конец дюжие парни, бородатые мужики бились люто. Над побоищем носились вопли, крики, свист.

— Бей, робя, не жалей! Колоти, как цепом молоти!

— Эй, Митроха, шибани. Вон тово, закоперщика!

— Илюха Бородач в бой вступил! Ну, теперь держись!

Иной, выходя из свалки, ложился на снег «от несусветного колотья в грудях». У иного багровая дуля под глазом мешала дальше драться, и человек выбывал из строя. Война стихла. Надо куда-то силушку девать. Вот и разгулялась матушка-Калуга.

В бою существовали правила: «Ленжача не трожь, свинчатку в руке не крой!» Кто этих правил не исполнял, того нещадно избивали свои и чужие.

Болотников и Олешка смотрели на побоище с пригорка.

Олешке было не по себе. Его тянуло в самую гущу дерущихся. Долго он сдерживал себя, потом сорвался с пригорка и ринулся в кипящий людской котел. Его новый треух мелькал то здесь, то там. Иван Исаевич с пригорка следил за своим любимцем с интересом и боязнью.

Окраинцы погнали чистоплюев. Из кучи дерущихся появился Олешка. Лицо его сияло, под правым глазом набух синяк. Сливой вздулся нос. И смех и грех!

— Ты смотри, как тебя разделали! — тревожно заметил Иван Исаевич.

Олешка засмеялся, трогая свой вспухший нос.

— Ты меня, дядя Иван, не води боле любоваться на бой. Не в себе я бываю. Даже поджилки трясутся. В самое пекло тянет!

Болотников, шагая с Олешкой домой, рассуждал:

— Штука дикая — забавы эти. Ну, а война не дика? Куда хуже!

У наружной стены кремля притулился птичий базар. В стену вколочены гвозди. На них клетки с разным певчим товаром. И на земле расставлены в ряд клетки с синицами, щеглами, чижами, снегирями. В корзинках — голуби: турмана, красно- и чернопегие, чистарки. Сетки, западни, корм пташий: семена, сушеные муравьиные яйца. Здесь особый мирок с охотничьим азартом. Надували, обдирали, всучивали всякую всячину. Надо было держать ухо востро, чтобы не объегорили.