Николай Данилов - Кордон

— А русские купцы разве водкой не торгуют? — спросил Александр Павлович.

— Нёт, — уверенно ответил Соловьев и, подумав, пространно высказался — Строга, сказывают, была у нас императрица Екатерина II. А вот к туземцам и прочим темным азиатам по-особому велела относиться. Она повелительную грамоту для купцов и других русских странствен-ников сочинила. Добром да лаской, мол, надо привечать их, не обижать и зельем не спаивать. Эта бумага и до сих пор силу имеет. Да кто ж супротив императорской воли пойдет?

— Понятно, — кивнул Арбузов. О «Запретном указе» Екатерины II по поводу малых азиатских и северных народов он слышал раньше. — И все-таки несправедливо за посуду и безделушки брать у них дорогую пушнину.

— Не согласен! — замотал косматой головой Соловьев. — Для нас безделушки, а для них, может, самые роскошные украшения. А возьми ружья, порох, картечь, дробь. Да что есть для охотника ценнее? Ты смотри, паря, на такие вещи шире. Я соображаю так. Не зря тебя в Камчатку направляют. Это для того, чтобы русские купцы, а не какие-нибудь английские торговцы, могли безопасно добираться до наших дальних земель. Может, о прибылях-то я не так толкую. Барыши после торговли надо считать. За морем телушка — полушка, дорог перевоз. Но ты все-таки, Саня, получше разведай Амур…

Утром капитан 1 ранга и золотопромышленник тепло распрощались. Соловьев заторопился куда-то по своим делам. Арбузов направился к реке.

Через двое-трое суток сводный сибирский батальон оставит деревню Лончаково с ее гостеприимными жителями. Солдат ждут трудная дорога, неизведанные дали. На самодельных плотах за пароходом и баржами они проплывут по студеной речной воде почти до самого океана. Это, по слухам, без малого четыре тысячи верст. В такой дальний вояж еще никто плотами не хаживал. А Амур, солдаты-сибиряки знают, в весеньем половодье поднимается и затапливает все окрест. Когда же будет преодолен путь по Амуру, путешествие на этом не кончится: солдаты пойдут по суше до океана, а потом кто-то из них морским путем направится до незнакомых далеких земель Русской Америки и Камчатки. Бывалые люди сказывали, что Камчатка сверху студеная, внутри жаркая. Там климат отличный от сибирского — даже непривередливые воробьи не приживаются, змеи, ящерицы и лягушки не водятся. Земля горячим паром дышит, а в высоких горах сам Бог устроил огромную кузню. Она огнем палит и искры пудовые из нее летят на многие версты. От мощных ударов господнего молота вся Камчатка трясется и вода морская дыбом взметается. Вот где страсти страшные и диво дивное!

Арбузов готовил людей к дальнему походу, тяжелым испытаниям.

Беспокойное и опасное путешествие по Амуру подходило к концу. Маленький пароход «Аргунь», на который еще в Усть-Стрелецке по приглашению Муравьева переселился

Арбузов, резво двигался впереди сплава. Он то удалялся от него, делая промеры глубины, то возвращался к каравану, чтобы вести за собой по разведанному пути. Баржи, а за ними плоты растянулись в пути версты на три-четыре.

Муравьев часто покидал теплую каюту парохода, увлекая за собой офицеров на «воздух». Он увлеченно обозревал скалистые и лесные берега, огромные равнины, заросшие высокими травами.

— Кедры-то какие! Сосны! — восхищался он. — Прямо-таки готовые корабельные мачты. А сколько земли даром пропадает! Плугов в России не хватит, чтобы ее распахать. Обживать, как можно скорее обживать нам надо этот благодатный и дикий край…

Когда пароход подплыл к месту слияния Амура с Уссури, Муравьев оживленно произнес:

— Вот где будет город! {В 1858 году на этом месте был заложен город Хабаровск} — Он показал рукой на правый берег, поросший вековым лесом.

Любознательный губернатор несколько раз останавливал «Аргунь» против малых селений и с небольшой свитой подплывал к ним на шлюпке. От общения с местными жителями Николай Николаевич получал особое удовлетворение. Однажды он затянул в их жилище-фанзу Арбузова. Впечатление, которое вынес оттуда морской офицер, было удручающим.

Глинобитная фанза без окон напоминала большой сарай. В ней жило, не менее семидесяти человек. Внутри помещения вдоль стен пристроены широкие нары. Под них проведены глиняные трубы, подающие тепло от очагов. Посредине фанзы вылеплено возвышение для собак. Их было более пяти десятков. Чуть поодаль от собак лежал привязанный к столбу медведь. Его палками донимали голые дети. По помещению безбоязненно, как домашние кошки, сновали крупные и сытые крысы. Под потолком пристроены длинные жерди. На них висели одежда, шкуры, какие-то тряпки, веревки. У входа в фанзу, справа и слева, возвышались очаги, смахивающие на русские банные печи. В них вмазаны емкие котлы с толстым слоем жира внутри. Арбузов так и не понял — чугунные они или из глины. В котлах гиляки готовили общую пищу — для себя, собак и медведя. Из них же, надо полагать, питались и крысы. В непроветриваемой фанзе пахло нерпичьим жиром, псиной, потом не знавших бани людей, травами,