Николай Данилов - Кордон

Потом активный участник боев в Камчатке французский офицер Эдмонд дю Айн напишет статью «Тихоокеанская кампания. Петропавловская экспедиция». Ее напечатают газеты и журналы многих стран мира. Вот как он будет оправдывать своих подчиненных, а заодно и себя:

«В нации, исключительно военной, как наша, нельзя вообразить, в какие особенные отношения поставлен офицер, назначенный действовать с матросами на суше. Перенесенный с одной стихии на другую, матрос подвергается странному изменению: он, который на корабле раб дисциплины, с удивительным хладнокровием переносит все опасности, совершенно изменяется, лишь только оставит свою плавучую отчизну. Храбрость и добрая воля остаются те же, но, в противность рассказу басни, касаясь зем

ли, он теряет качества, составляющие его силу. Увлекаясь впечатлением минуты, не зная требований нового для него рода дисциплины, он не способен к службе, в сущности простой, но изучать которую препятствуют долгие и отдаленные походы. Так и здесь, ввиду храброго неприятеля, знакомого с местом действия, с превосходной дисциплиной, эта была капитальная ошибка. Мы изведали это горьким опытом…»

Продолжим описание сражения на Никольской сопке устами Эдмонда дю Айна, положась на его объективность, ибо кому лучше, как ни офицеру с брига «Облигадо», знать в подробностях действия англо-французской эскадры в этой битве. Итак:

«…У нас были важные потери. Из офицеров, командовавших авангардом, один убит впереди своих моряков, а другой, с «Эвридики», опасно ранен и принужден возвратиться на судно. В нескольких шагах от того места, где пал мичман Гикель, брат его поражен в голову. Дело на вершине горы все более и более усиливалось, и на многих пунктах действовали штыками. Густота леса не позволяла различить в нескольких шагах своих от неприятеля; недоумение увеличивалось еще тем, что англичане и часть русских имели одинаковую красную одежду… Ла Грандьер вынужден был начать отступление. Отступали в порядке, сколько позволяла местность. Русские, не занимая гребня горы, в некотором расстоянии выжидали нашего отступления. Они направили все выстрелы на шлюпки, где было множество народу. Огонь мог быть убийственным. Шлюпки не защищались пушками с кораблей, кроме одного «Облигадо», который, воспользовавшись дувшим ветром, встал в трех кабельтовых от берега. Лейтенант корабля господин Бурассэ командовал гребными судами. Смерть нашла его там… У нас было много жертв. Мы потеряли треть своих людей… Судя по цифрам, офицеры дорого заплатили за свою честь; из офицеров «Эвридики», участвовавших в деле, только один не находился в этом списке. То же самое и на «Облигадо», который потерпел более других… Молчание, хранившееся до сих пор о печальном дне 24 августа 1854 года, было более чем незаслуженное забвение; это истинная несправедливость, потому что молва, которая любит преувеличивать то, чего не знает, назвала поражением, постыдным для чести флага, то, что было расстройством, происшедшим от невыгодных условий, неблагоразумно приятных…»

А вот как потом вспоминал бой на Никольской сопке авроровец мичман Николай Фесун:

«Никольская гора покрыта густым кустарником. Партии входили на нее с. разных сторон, врассыпную, и после непродолжительной перестрелки рукопашная схватка закипела по всей линии. Видя наших повсюду, не зная, что в городе нет никакого резерва и по стремительности нападения считая, что имеют дело с неприятелем, превосходном в числе, союзники смешались, смешались тем более, что общего командования у них не было, и, раз заняв гору, они не знали, куда км идти, что делать… В кустах Никольской горы матросы наши настолько же были видны неприятелю, насколько и он им был виден, а если сказать правду, то и самую местность сражения мы вряд ли знали многим лучше, чем знали ее офицеры английские и французские. Никогда не рассчитывая драться на Никольской горе, пробывши недолго в Камчатке, большая часть нас, партионных начальников, 24 августа шла на гору в первый раз…»

На сопке завязался жестокий рукопашный бой. Русские были неукротимы. Они малыми группами яростно бросались на неприятеля, не взирая на его численность. Дрались люди умело и неумело, но все были охвачены высоким патриотическим чувством, единым порывом — прогнать врага со своей земли. Отчаянно сражались моряки «Авроры», «Двины» и флотского экипажа, отличную сноровку в сражении проявили солдаты-сибиряки, не оказалось трусов среди волонтеров города, молодцами действовали охотники-камчадалы. Для солдат из сибирских батальонов не прошла даром выучка в деревне Лонча-ково. Таежные следопыты, впрочем, как и охотники-камчадалы, ловко маскировались, когда надо было пропустить мимо себя врага, метко стреляли из-за укрытий. Встанет солдат за дерево или ляжет за камень и уверенно, как в тайге на охоте, целится, выставив только правое плечо и часть головы — лишь бы видеть неприятеля. Моряк же в бою весь открыт. Он упирается спиной в дерево, широко расставляет ноги и после этого вскидывает ружье для стрельбы, кого-то хочет поразить, превращая себя в удобную мишень. Моряки на суше чаще других гибли от штуцерных пуль.