Валентин Рыбин - Азиаты

— Подумайте, Андрей Иванович, а не назначить ли нам первым кабинет-министром Артемия Петровича Волынского? Право, я ныне не вижу более подходящего человека, который мог бы возглавить кабинет, оставленный покойным Ягужинским.

— И думать не стану, — поддержал императрицу Ушаков. — Это единственный из нас, кто поведёт дело умно и исключительно на благо государства Российского.

Через два месяца, вернувшись из Немирова озлобленным тем, что конгресс не принёс России ожидаемого мира — война с турками продолжалась, — Волынский был радостно потрясён, когда на заседании Совета императрица огласила Указ о назначении бывшего обер-егермейстера Волынского на должность первого кабинет-министра правительствующего Сената. О многом мечтал Артемий Петрович, поднимаясь по служебной лестнице, но только не о кабинете первого министра. Сознание того, что теперь все коллегии о их президентами станут подчиняться ему, распирало его грудь от гордости. и голова кружилась приятно. Волынский не знал, какими словами благодарить императрицу, и только помнил, что она мечтает приобрести небесных коней, а о них-то и написал Волынскому из Орска Василий Никитич Татищев. После заседания Сената императрица пригласила к себе нового кабинет-министра. Войдя к ней, он упал на колени и стал целовать ей руку, прикладывая губы сначала к запястью, а затем торопливо всё выше и выше к плечу.

— Ну, полноте, Артемий Петрович, — не очень-то возражала она, наконец, сама подставила щёку и лукаво улыбнулась: — Тебя до себя допустить, так ты разом своего добьёшься! Бирон и так с ума сходит. Как узнал, что я тебя первым кабинет-министром решила сделать, так сразу и разговаривать мягко перестал! опять, говорит, своего любимца к себе приближаешь… А у этого любимца — жена-красавица, какой в Санкт-Петербурге не сыщешь. Думаю, не взять ли её к себе фрейлиной.

— Как вам будет угодно, великая государыня… Сына маленького можно препоручить племяннице — она у меня хозяйкой по дому. — Волынский угодливо ощупывал масляными глазами императрицу, готовый на всё. Бесстыжие его глаза смущали её настолько, что она не знала, как вести с ним, и находила лишь одно средство — говорить.

— Между прочим, Артемий Петрович, заметила я, что в твоём распрекрасном доме слишком много всякой черни. Слуги всякие, старухи, гайдуки какие-то с красными харями!

— Великая государыня, да у меня всего-то шестнадцать человек прислуги, а остальные люди на хозяйств венном дворе — при амбарах да погребах.

— Вот и я о том, что шастает по твоему двору всякая рвань. Я было советовала обзавестись тебе ещё двумя или тремя домами, в которых бы ты содержал людей средних и низших.

— Великая государыня, если позволите, то я… Я куплю себе ещё три дома. Продают тут небезызвестные вам князья и вельможи один дом на Мойке, почти что рядом с моим, другой, с каменными палатами, на Неве, на Фонтанке ещё один.

— Ну так покупай, кто же тебе не велит: теперь ты сам себе хозяин.

— Матушка-государыня, не знаю, как тебя благодарить: выбирай сама, какое тебе благо от меня надо, а я пока порадую тебя любопытным известием, полученным из киргиз-кайсакской степи от Татищева. Есть, оказывается, небесные кони.

— А я что тебе говорила! — Глаза у Анны Иоановны радостно заблестели. — Я говорила есть, стало быть, есть! Ну так сказывай, где эти небесные кони пасутся. Не на небесах ли? А то, может, и там трава есть?

— Туркмены разводят этих коней.

— Бог ты мой, а мы и не знали! От Астрахани до туркмен далеко ли? Вёрст триста небось.

— Не те туркмены разводят небесных коней. — Волынский озабоченно стиснул пальцами подбородок. — Есть ещё коренная Туркмения, находится она рядом с Персидой. В глухие давние времена персы владели нынешними землями туркмен, потому и назывались небесные кони персидскими. А ныне, когда туркменские племена никому не подчиняются, то и кони небесные теперь называются туркменскими.

— Вон оно как! — заинтересовалась императрица. — А есть ли пути к тем туркменам?

— Есть пути, но весьма опасные. Вспомните, что сталось с поручиком Бековичем-Черкасским, любимцем Петра Великого, когда он отправился в те края. Он и до Хивы ещё не дошёл, а уже растерзал его хан Ширгази: тело соломой набили — чучело сделали, а голову бухарскому хану отправил…

— Страсти-то какие. Выбрали казнь, какую и нарочно не придумаешь, — возмутилась Анна Иоановна, а Волынский продолжал:

— Ему в тот год умереть на роду было написано. Я видел Бековича в Астрахани. Чуть ли не в один день мы отправились в чужие края: он — в Хиву, а я к шаху в Перейду. Со взморья я заехал попрощаться с ним, а он мне говорит: «Предчувствую недоброе, Артемий, сердце болит — дальше уж и некуда, прямо разрывается». Я-то тогда подумал: «Неужто трусит князь Черкасский?» А потом уж узнал, что предчувствия его были гласом с неба. Жена его и две дочери поехали в лодке проститься с ним, да и утонули все трое.