Валентин Рыбин - Азиаты

Из Петергофа императрица возвратилась заметно ожившая и помолодевшая. Бирону доносили о каждом её шаге, слове и вздохе, и он сдержанно, но недовольно сказал ей:

— Душа моя, ты подвергла себя страшному испытанию, выйдя один на один с клыкастой смертью. Я благодарю судьбу, что она оберегла тебя от погибели. Но обер-егермейстеру надо бы вынести порицание, чтобы впредь не обязывал ваше величество заниматься не женскими делами!

— Чем мне заниматься и с кем, это моё дело, — неожиданно дерзко отозвалась императрица.

— Ты возвращалась вместе с ним в твоей карете? — Бирон опустил глаза, изображая обиду.

— Представь себе, душа моя. Нам вдвоём было довольно весело, но я не хочу перед тобой в чем-нибудь оправдываться… Ведь я сама не требую от тебя никаких оправданий, хотя следовало бы тебе больше помнить о государыне.

— Хорошо, душа моя, я учту твои замечания и впредь буду ездить с тобой на любую охоту, но без Волынского.

— Ах, боже мой, ты, оказывается, ревнуешь меня! — Анна Иоановна неестественно засмеялась. — Не надо этого делать, душа моя, двор привык считать тебя только обер-камергером…

Следующая охота была на оленя. Императрица пригласила Бирона, но был с ней и Волынский. Откровенные ухаживания Артемия Петровича и злые взгляды, которыми Бирон вознаграждал своего соперника, веселили императрицу. Охота была больше похожа на расстрел. Оленя егеря выгнали на поляну, и Анна Иоановна двумя выстрелами убила его. Снова звучали торжествующие крики «виват!» и счастливая улыбка осветила рябое вспотевшее лицо императрицы. Бирон, видя её такой, морщился и вздыхал, по вслух сказал:

— Поражаюсь, сколь быстро обер-егермейстер научил тебя, душа моя, столь меткой стрельбе. Он достоин за это самой высокой награды.

— Я вознагражу его, — пообещала Анна Иоановна. — А тебе подарю царственные рога убитого оленя…

Бирон холодно засмеялся и умолк. Волынский, стоявший рядом и слышавший весь разговор, с радостью и опаской подумал: «Игра обретает жёсткий характер, по игра стоит этого… Надо погасить любовь императрицы к Бирону, тогда распадётся и вся бироновщина!»

Личность Волынского в глазах императрицы возросла настолько, что она перестала совершенно считаться с князем Куракиным, негласно перепоручив его шталмейстерские заботы Артемию Петровичу. Напрасно Бирон напоминал ей, что князь Куракин вовсе отошёл от дел, только тем и занимаясь, что устраивает музыку при треске ракет, бураков и лусткукелей да готовит изысканные блюда.

— Вот и пусть занимается суетой сует, — отвечала Анна Иоановна, — он нашёл своё истинное занятие, к тому же не мешает мне своими глупыми советами. Терпеть не могу балаболок, а он болтлив не меньше языкастой мамаши. К тому же сплетник, каких свет доселе не видывал. Уволь меня от него, душа моя. Хоть ты и возвёл Куракина в знатока лошадей, но он способен лишь седлать коней да крутить им хвосты, а меня интересует конное дело с другой стороны…

Императрица вскоре отдала в полное распоряжение Волынского государственные конные заводы и сама продиктовала инструкцию:

«Занимаясь разведением и размножением особливых конских заводов, выбирая по всем заводам рослых, статных лошадей, стараясь, чтобы не было между ними седлистых, острокостных, головастых, щекастых, слабоухих, лысых и прочих тому подобных; неусыпно заботясь о содержании чужестранных лошадей в особенной чистоте и покоях, и довольстве, её величество, императрица Всероссийская приказывает…»

Волынский, едва поспевая за Анной Ивановной, строчил инструкцию и радовался: «Дворян… Всех поместных дворян посажу на коневодство! Станет Россия лучшей в мире страной по разведению коней».

Прошло ещё несколько недель, и Волынский вместе с сенаторами и вельможами рискнул пригласить на освещение только что выстроенного дома на Мойке императрицу. Анна Иоановна приехала в карете с обер— камергером и нимало огорчила хозяина дома. Бирон словно тень ходил с ней рядом и то скептически, то вполне радушно оценивал обстановку комнат.

Восемнадцать комнат — и парадные из них были обиты красным атласом с травами и шёлковыми персидскими канаватами, а внутренние — цветной камкой и шёлковыми шпалерами. Всюду по стенаем и простенкам стояли зеркала в золотых рамах. Украшали стены дома сорок восемь картин, писанных масляными красками, отдельно висели портреты Петра Великого, Анны Иоановны и Бирона. Под ними сияли густо жёлтым лаком канапе, двадцать четыре стола и множество стульев с триковыми подушками — это была гостевая или пиршественная зала. Столы её были заставлены всевозможной снедью и настойками, наливками — венгерскими, испанскими, рейнскими, бургундскими — и шампанскими винами в экзотических бутылях и флягах. Бирон как увидел свой портрет, тотчас изменил своё поведение. С этой минуты он стал восхвалять и возвеличивать Артемия Петровича за его богатство, равное разве что легендарному Крезу, но Крез слыл самым скупым человеком, а Волынский — бог расточительства! Анна Иоановна, напротив, вела себя сдержанно и больше посматривала на супругу Волынского, грациозную красавицу в тёмно-зелёном платье со шлейфом и косами, уложен; ми корзинкой. Проходя мимо зеркал, императрица сравнила себя с Волынской и застыдилась своей полноты и рябого лица. От этого ей становилось дурно и хотелось поскорее покинуть дом. Она попросила показать ей конюшню, прошла за Артемием Волынским во двор. В конюшне стояли жеребцы немецкой, неополитанской, кабардинской, грузинской, турецкой и калмыцкой пород. Уходя, она заметила разочарованно: