Иван Ле - Хмельницкий. Книга вторая

Вдруг на северной окраине Пловдива, на тырновской дороге, послышался топот галопом скачущего коня. Все ближе и ближе топот копыт, свист нагайки.

На улицу стремительно выскочил встревоженный всадник. Конь по привычке повернул к воротам первого двора. Но янычар стеганул его нагайкой, и он бешено поскакал по улице. Пронесся по мосту и, наконец, оказался возле высокого дубового забора караван-сарая.

Властелин города и живших в нем людей, командир янычарской сотни и пловдивского гарнизона, как всегда, с вечера производил с аскерами отбор заключенных, осужденных на казнь. Баша караван-сарая только что привычно доложил своему начальнику, как это делал каждый вечер. Потом зевнул. Время было позднее. Ежедневные хлопоты с заключенными, охрана их и отбор на казнь не надоедали только неумолимому баше янычарского отряда гарнизона. Послать человека на казнь, видеть его испуг после объявления приговора — доставляло баше величайшее удовлетворение, было смыслом жизни. А это отнимало время. Именно поэтому баша всегда допоздна задерживался в караван-сарае.

Наконец вышли во двор, где каждую ночь прощались почти на сутки. Трещали пылающие смоляные факелы, во все стороны разбрасывая пучки кровавого света. Почувствовал усталость и всегда неутомимый командир янычар.

— А о нерадостных вестях с Днестра лучше промолчать. Наш молодой султан, ниспошли ему аллах свои милости, несет большие потери. Первый султан могущественного мусульманского государства потерпел позорное поражение… Королю неверных поляков в этот раз удалось присоединить к своим войскам страшных запорожских казаков! — с тревогой в голосе сказал командир янычар.

— Эти казаки — презренный сброд неверных! Давно надо было уничтожить их всех до единого. Такая страна, реки, пастбища, плавни!.. Правоверные не смогут жить спокойно до тех пор, покуда на севере, на Днепре, живут шайтаны казаки… О, не гонец ли от дозорных?..

Комендант караван-сарая подтолкнул дежурного янычара, чтобы тот пошел встретить галопом скачущего всадника. Смоляной факел трещал и вспыхивал, облизывая темноту окровавленными языками. Он осветил точно с неба свалившегося, загнанного коня, с которого спрыгнул, споткнувшись, прискакавший без седла встревоженный всадник. Пошатываясь как пьяный, он бросился к баше караван-сарая.

— Вай, беда, эфенди комендант-баша! — с болгарским акцентом воскликнул всадник, бросив» поводья янычару.

— Что случилось, сумасшедший? Кто ты? — почти одновременно спросили его комендант и командир янычар.

— Там они!.. — захлебывался прибывший от волнения или от непривычной бешеной скачки.

— Шайтан тебе в глотку, чего стонешь! Говори, что случилось, кто «они»?

И командир янычар замахнулся плетью.

— По тырновской дороге идут гайдуки… То ли сербы, то ли болгары… Сам шайтан не разберет…

— Куда движутся и кто они? — допрашивал янычар.

Всадник только теперь сообразил, что рядом с комендантом тюрьмы стоит и командир янычар. Быстро повернулся к нему, почтительно приложил руки к груди, поклонился, старательно копируя турок. Болгары тоже научились почитать турецких властителей…

— Гайдуки, да ниспошлет аллах на их головы гром! Гайдуки снова объединились. Очевидно, движутся на Пловдив из Тырнова!

Несчастный говорил таким испуганным, неестественным голосом, что комендант караван-сарая, да и командир янычар будто бы сами увидели это нападение гайдуков… Они хорошо знают, что Тырнов — постоянный очаг восстаний против правоверных. Снова нападение гайдуков, и снова из Тырнова! Как распространена эта зараза к бунтарству у неверных!

— Сколько их? — воскликнул баша янычар.

— Я увидел их из леса, баша эфенди. Сот четыре-пять наберется. Все вооружены саблями, многие с венскими пистолями. Крадутся по опушке леса, скрываясь за кустами, чтобы, очевидно, напасть внезапно и отобрать оружие. По-видимому, за ночь успеют и к сербской границе добраться, запасшись в Пловдиве оружием и едой…

Под скалистой горой в совином ущелье у Богдана собралось шестнадцать человек. Болгары, греки и даже двое турок.

— Назруллу спасем! — полушутя-полусерьезно говорили турки.

У контрабандистов они раздобыли четыре немецких ружья, порох и пули.

— Неподходящее это оружие. Выстрелить из какой-нибудь пещеры для страху пригодилось бы. А в нашей сегодняшней феерии святое дело сабелька! — говорил пожилой пловдивский грек, протирая тряпкой ружье, которое он прятал за иконами.