Иван Ле - Хмельницкий. Книга вторая

— Несбыточные мечты!.. До тех пор, пока сам народ Украины не станет хозяином своей земли, мы только во сне будем видеть ее, — сказал Максим Перебейнос, как бы вслух обобщая свои мысли.

— Может быть, Сулиме удалось договориться о нашем присоединении к отрядам лисовчиков? Ведь мы тоже называемся здесь лисовчиками. Потому что это мудреное греческое название — элеары — чуждо казакам. Правда, скрывает немного, кто мы. Не для казака оно, не для запорожца, — включился в разговор со старшим Иван Ганджа.

— Название лисовчики тоже не для нас, дружище Ганджа, — вставил свое слово и Базилий Юркевич. — Вот так могут принять нас и паны Стройновские. А потом, как Бородавку, на королевской веревке повесят. Переменить бы нам имя, гайдуками, что ли, назваться. Или уйти в горные ущелья да и поселиться там.

— А может, с итальянскими волонтерами двинуться в Италию!.. Передавали, что они тоже собираются отправиться домой… Эх, жизнь, жизнь! Отправиться домой, а их дома, как и наши, испанские захватчики между своими графами делят, — с печалью в голосе сказал кто-то из казаков.

Но джура, стоявший в дозоре на берегу, положил конец этим разговорам. Он наконец увидел, как с противоположного австрийского берега Дуная отчалил челн с живым Иваном Сулимой.

— Только почему-то он не один плывет, а в сопровождении вооруженного лисовчика. Был и третий с ними. Но, по-видимому, тот передумал плыть.

Перебейнос хотя и встал с замшелого камня, но не пошел на берег Дуная. Необычно для такой поры дня потянулся, отвернувшись, да так, что кости затрещали. «Дай мне совет, мама…» — чуть слышно затянул песню, как всегда, когда волновался в трудные минуты. Черные, лихо закрученные кверху усы слегка шевелились, и чуть приоткрывались скованные печалью уста. Негромкая песня, навеянная тоской, порой и совсем затихала. Мужественное, изуродованное оспой лицо его, непроницаемое даже для друзей, словно застыло в тяжелом раздумье. Заунывное пение — это вроде подбирания ключа к воротам, за которыми прячется его капризная судьба…

Думал ли Максим и о себе в эти тяжелые для его войск дни? Ведь он хорошо знал, что шляхетская Польша не отменит своего приговора и снесет ему голову. Сулима, да и многие другие казаки еще могут надеяться на милость короля. Но для него, Максима Кривоноса, атамана, никто не вымолит этой милости у кровных врагов. Да, Кривонос думал и о себе, напевая любимую песню, будто советуясь со своей матерью…

Так и стоял Максим в лесу, окруженный утомленными последним боем казаками, лежавшими под деревьями в ожидании возвращения Ивана Сулимы.

Иван, похудевший, измученный, но с задорным блеском в глазах, вдруг оторвался от сопровождавших его казаков и бегом бросился к своему боевому атаману и другу.

— Брат, дружище! — воскликнул, бросаясь в крепкие объятия рослого атамана.

— Наконец-то! С ума сойти можно, пока дождешься тебя, бесшабашного. Двоих замучили, проклятые, а он… — бормотал Перебейнос, по-братски прощая настойчивость побратима, радуясь его возвращению живым и здоровым. После того, как первых двоих парламентеров казнили, отчаянный Сулима все же рискнул отправиться к лисовчикам Стройновского для переговоров.

— Ну о чем договорился, рассказывай. Измаялся, дожидаясь тебя. Наверно, там радуются, что Бетлен продался цесарю, прельстившись троном венгерского королевства, обещанным ему в Австрии.

— Есть о чем рассказать, панове казаки. Да и у лисовчиков дело швах. Цесарь собирается их тоже прибрать к своим рукам… Да вот пускай лучше наш побратим Юрко Вовгур расскажет вам о том, что творится на том берегу. Ротмистр Хмелевский, которого и у нас в Чигирине знают, наверно, уже раскаивается в том, что пошел с полковником Стройновским. Казацкие полки да… и некоторые польские встревожились и гудят, как пчелы в улье перед вылетом роя. А тебя, брат Максим, ненавидит, да еще как ненавидит польская шляхта.

— Не за что им любить нашего брата. Тебя, Иван, тоже миловать не будут… Да я не отговариваю. Идите, братья, объединяйтесь. Поклонитесь нашей матери Украине!.. До каких пор вам томиться на чужбине? Только глядите в оба! Берегите свои головы, чтобы не отрубили их вам ненасытные королевские палачи.

— А ты, Максим, все-таки решил? — с тревогой спросил Сулима.

— Сама судьба решает за нас. Куда нам деваться теперь с таким отрядом в сотни душ? Гайдуки? — махнул рукой. — Только название. Верно кто-то предложил — уйти вместе с итальянскими волонтерами, забыв свои имена, данные родителями. Куда идти вот таким осужденным на смерть, как я, как Базилий, да и многие другие… Но остальным советую пристать хотя бы и к таким полякам, как Хмелевский. И вместе с польскими региментами возвратиться на родину. Я согласен даже в отряде черного Люцифера пойти, только бы на Днепр!.. Может, и под чужим именем, только бы домой, на родную землю! Да отыщут меня и там проклятые шляхетские борзые. А польские простые люди такие же братья хлебопашцы, как и мы. В труде мы роднились с ними, а беда соединила паши судьбы.