Иван Ле - Хмельницкий. Книга вторая

— Так ты… все же решил?

— Разве я один? — тяжело вздохнул Максим Кривонос. — Ну, рассказывай, брат Юрко, или как тебя там окрестили проклятые — Вовгуром и Вовкулакой… Целых двое суток держали нашего Сулиму. Рассказывайте, братья, что там у наших польских друзей и шляхты…

Порой в жизни, полной тревог и смертельной опасности, беглецу приходится выбирать: позор или… спасение! Трусливо прятать, словно страус, голову под крыло, лишь бы спасти свою шкуру, забывая о друге. Пусть гибнет Назрулла — он ведь турок! Басурман!..

Простая философия слизняка. Не растоптали тебя сапогом — счастье… Но нет! Богдан вздрогнул. Он не такой! Говорила когда-то мать, лаская:

«Гордый ты у меня, сынок, как и твоя мать. Таким будь даже… даже перед лицом смерти — гордым правдой святой…»

— Отец Даниель, мой старший брат в этой чужой мне стране. Не пойду я сегодня в свою потайную пещеру. Стоит ли и вам так переживать из-за меня… Может, не следует ждать удобного случая, как советует преподобный батюшка. Такого случая может и не быть, страной правят турки, а не болгары.

— Правду молвишь, братец. Когда-то и я так рассуждал. Будучи молодым, пристал к восставшим… Ничего определенного отец настоятель посоветовать тебе не может. «Страной правят турки…» — задумчиво повторил слова Богдана. — Да и сейчас тревожное военное время. Янычары осатанели, прости, боже праведный. Ходят слухи, что они проигрывают войну с вашим польским королем, на султана ропщут. Трудно теперь улизнуть от них, если даже и удалось бы выбраться из города. Всюду их посты расставлены…

— Не об этом я думаю, отец Даниель. Меня беспокоят несчастные узники — мальчуган и турок. Ведь они мои побратимы!

— Турок побратим?! Может, я ослышался? Невозможно! Ведь он язычник, молится Магомету!

Глаза у старика еще больше округлились. Он старался понять Богдана или, может, думал о чем-то своем. Он впервые в жизни слышал, чтобы христианин называл турка своим побратимом. А какие кровавые стычки бывают между ними! Похоже, что от счастья парень рехнулся, вырвавшись из турецкой неволи. Турок ему побратим…

— Нет ничего удивительного, почтенный отче. Разные бывают люди. Среди турок есть бедные, есть и шляхтичи, работорговцы и палачи. Власть имущие окружили себя янычарами, угнетают и свой и соседние народы. Да это не вечно, как и короста на теле человека, отец Даниель: согреют люди воды, не пожалеют гречневой золы и до костей смоют грязь с кожи… Я не уйду из Пловдива до тех пор, пока не освобожу Назруллу и младшего Парчевича. Ведь их казнят. Турка, кажется, ждет мученическая смерть на крючке в черной башне. О, я знаю, что это такое!

— Как спасешь их, братец! Турки…

— Без вас, без помощи людей, разумеется, тяжело спасти.

— Помощь людей. Были когда-то люди, гайдуки… — со вздохом сказал старик.

Отец Даниель так бы и ушел от Богдана, оставив его наедине со своими страшными намерениями. Хотя бы слово сказал, возразил. Богдан быстро вскочил с рогозовой подстилки, на которой лежал. Придержал старика за рукав.

— Хотел бы повидаться с вашим отцом диаконом. Да, пожалуй, и Парчевича попросите зайти ко мне, хочу посоветоваться с ним. Ведь сын его в опасности…

Диакон не пришел в заросший деревьями и дерезой двор церковного сторожа. Понятно, что борьба болгарских церковников с турецким порабощением не заходила так далеко, как предполагал несчастный беглец. А у Парчевича были свои счеты с турками. Неизвестно, за что притесняют угнетатели, губят его единственного сына. Совсем еще мальчика!

Вечером к Богдану наведался Парчевич. Он обрадовался, когда заговорили о спасении его горемычного сына.

— Беглер-бек, к нашему несчастью, молчит. А пловдивские каратели обоим угрожают смертью. Они даже слушать не хотят отца Никона, здешнего молодого диакона, решившего защитить моего сына и вашего Назруллу.

— Принесут ли вам что-нибудь утешительные благие намерения настоятеля церкви? Нравы у янычар людоедские. А время бежит, зря тратим его, надеясь на проявление человеколюбия со стороны кровавых поработителей. Гайдуков бы поднять против них! Гайдуков, усыпленных янычарским террором и беззаконием.

— Да, это правда. Горькая для нас, болгар, но правда. Смирились и погасили огонь свободолюбия… Отец Атанасий послал меня к вам, чтобы посоветовать спрятаться, как уже говорил старик Даниель. А он хорошо знает натуру янычар, на собственной шкуре испытал ее еще в молодости.