Иван Ле - Хмельницкий. Книга вторая

Не верилось: как это — деревянный засов, без замка?.. Но слишком желанна была эта минута — раскрыть ворота перед заключенными! Богдан побежал от лежавшего на земле турка к воротам. На ощупь водил руками по воротам, ища деревянный засов.

А за воротами уже раздавались радостные возгласы:

— Воля! Эй, смертники караван-сарая! Воля! Воля!..

Пошатнулись двустворчатые ворота. Богдан изо всех сил дернул дубовый засов, выскользнувший из кованых петель. Отворились ворота, подталкиваемые изнутри. Богдан чуть было не упал на землю, закричав:

— Назрулла! Назрулла, кардеш-ака!.. [29]

Два человека подхватили Богдана. Назрулла обнял своего спасителя и, задыхаясь, бормотал:

— Не первый раз ты спасаешь меня от смерти, как дост-ака [30]. Видимо, только смерть и разлучит нас с тобой!..

Из ворот выбежали узники. Они не спрашивали, кто спас, не обращали внимания на возгласы друзей Богдана. Почувствовав свободу, они вздохнули полной грудью и скрылись в темноте ночи. Им уже не нужны были ни Богдан, ни их освободители, ни друзья по несчастью, с которыми они находились в неволе.

— Бегите, братья, спасайтесь! Янычары сейчас выехали за город. Скоро возвратятся назад! Спасайтесь!.. — воскликнул старик Парчевич.

На конях комендантской охраны промчались через город отец и сын Парчевичи, Богдан и Назрулла. Скакавший впереди Назрулла сказал:

— На запад, за Дунай!.. — и понесся, будучи уверенным в том, что его товарищи не отстанут от него.

Становилось прохладнее, ярче замерцали в предрассветной мгле звезды. Золотой полосой был прочерчен горизонт на востоке, когда беглецы наконец выбрались из города и понеслись на запад, по извилистым межгорным тропинкам. Им некогда было прислушиваться к тому, что творилось позади них, да и посоветоваться друг с другом тоже. Надо бежать что есть мочи!

— На запад, за Дунай! — время от времени, точно заколдованный, восклицал Назрулла.

В горах, на просторной дороге, Богдан догнал Назруллу и поравнялся с ним. Это несколько охладило и Назруллу. Теперь они вместе придержали коней, чтобы подождать Парчевичей.

— Куда мы едем, йолдаш-ака? Нам надо побыстрее добраться до ближайшей границы, чтобы вырвать свои души из этого проклятого пекла неволи, позора, смерти… — словно стонал Богдан, обращаясь к Назрулле.

— Туда и едем, мои милый брат! Обойдя Софию, болгарскую столицу, мы скорее попадем в Сербию. Там поспокойнее, меньше этих собак-янычар… А потом… Чехия, где живут ваши единоверцы.

— Далеко?

Назрулла вздохнул вместо ответа. Богдан и сам понимал, что до родных мест еще слишком далеко.

— При такой езде, как в эту ночь, мы за двое-трое суток были бы на воле, милый брат.

Позади, за горами, занимался рассвет. Рассеивался мрак. Становились влажными от росы одежда и поводья. Изнуренные стремительным бегом кони пошли шагом.

Богдан первым соскочил с коня, с трудом передвигая онемевшие от езды ноги. Остановились и остальные лошади. Точно мешки, съехали с коней Назрулла и младший Парчевич, которому прежде не приходилось так долго ездить верхом. Только старший Парчевич, которому второй раз за эти сутки довелось скакать верхом, держался на ногах, как настоящий кавалерист.

Горы сменялись холмами, покрытыми густым лесом, шелестевшим листвой от дуновения утреннего ветерка. Дорога извивалась вдоль горной речушки, которая тоже устремлялась, как и беглецы, на запад.

— Коней завести в чащу! Хотя бы дня два-три не напали на наш след, проклятые. Нам надо замести следы… — как бы советуясь, сказал старший Парчевич, поворачивая за Богданом в лес. Голодные животные тянулись к траве. А их подгоняли все дальше и дальше, в глубь леса, где сама природа создала для них укрытие.

Не дорог, а безлюдных мест искали беглецы. Слева обошли большой болгарский город Софию, где находилась резиденция турецкого беглер-бека. Держа путь на север, двигались подальше от наезженных дорог, а то и вброд переправляясь через реки и горные потоки. Когда встречались с людьми, разговаривали с ними по-турецки. Питались тем, что давала им богатая природа Болгарии: ягодами, фруктами. Только миновав Ниш на сербской земле, стали признаваться местным жителям в том, что они беглецы. Это было небезопасно, — хотя сербы и питали глубокую ненависть к турецким поработителям. Своим упорным сопротивлением они принудили турок уважать себя. Даже сербским языком пользовались турецкие правители для международных сношений.