Иван Ле - Хмельницкий. Книга вторая

— Это друзья стреляют, — дрогнувшим голосом сказал Богдан рыбаку. Ведь этот выстрел для Назруллы мог быть последним.

— Для нас это хорошо. Очевидно, находчивый турок хочет выстрелом отвлечь внимание солдат от Дуная.

Челн с разгона врезался в берег.

Богдан сидел на крутом берегу Дуная с заряженным ружьем, прислушиваясь, присматриваясь к темному противоположному берегу. Там остались его друзья-спасители! Зачем они стреляли? Защищались или подавали сигнал? Может, это был Прощальный салют его свободолюбивого и поэтому несчастного бывшего пленника Назруллы? И тревога тяжелым камнем легла на сердце.

Вглядывался в черный мрак ночи, а видел страдальческие лица друзей. Петру Парчевичу не было еще и тринадцати лет. За несколько недель, прошедших после встречи с ним в перелеске на берегу Черного моря, ему пришлось испытать немало горя и невзгод, не раз смотреть в глаза смерти. Юноша и у себя на родине испытал все ужасы тюрьмы, брошенный туда завоевателями.

«Только бы жив остался! За это время он прошел хорошую школу, сделавшую его непоколебимым борцом за свободу родной Болгарии, за ее многострадальный, томящийся в турецкой неволе народ. Мы… встретимся еще, неминуемо встретимся на этих трудных путях борьбы за свободу своих народов! Долговечность человека измеряется не только возрастом, но и борьбой…»

Рассвет застал Богдана одиноко сидящим на прибрежной скале, погруженным в свои мысли. Не дождался он своих друзей с противоположного берега.

Вдруг вспомнил о медальончике патриарха, отыскал его у себя на груди. Поднялся на затекшие от долгого сидения ноги и направился в лес. Наблюдал, как постепенно рассеивалась тьма над водами Дуная, а вместе с ней исчезало и тяжелое чувство неволи. Только скорбь и печаль охватывали его при воспоминании о друзьях. Сколько он потерял друзей за эти два ужасных года разлуки! И снова на перекрестке дорог, одна из которых должна привести к свободе.

У Богдана кружилась голова не то от голода и долгих скитаний, не то от пьянящего ощущения свободы.

Как много значила она для блуждающего в лесных дебрях беглеца… Что для него голод и скитания, когда он чувствует себя свободным человеком…

Венгерские крестьяне приняли его за помешанного или притворявшегося им, чтобы свободнее было воровать съестное. Он был в грязной одежде и с ружьем в руках. Оброс, как дикарь, а глаза болезненно блестели. Пытался заговорить с крестьянами, но они не понимали его языка.

Крестьяне боялись подойти к нему. Они издали бросали ему что-нибудь съестное, точно дразнили куском коржа или костью с мясом. А когда он приближался к ним, с шумом убегали. Наконец кто-то из крестьян заявил о нем в полицию. Прискакали трое австрийских солдат из участка. Они приближались к нему с трех сторон, словно приготовились вступить в бой. Он же приподнял свое ружье, поглядывая на них исподлобья, точно зверь.

— Вер ист ду?.. Их бин зольдат Горф… [31]— приближаясь к странному воину, сказал один из всадников.

Богдан не знал немецкого языка, по догадался, о чем его спрашивают, и несказанно обрадовался, услышав человеческое слово хотя не на родном, но и не на турецком языке. В притупившейся памяти вдруг всплыло давно забытое слово «камерад», и он невыразительно произнес его. Душой чувствовал, о чем спрашивают, хотя венгерский язык был для него настолько чужим и странным, что у пего даже закрадывалось сомнение, не попал ли он снова в какой-нибудь дальний турецкий вилайет [32], где говорят на персидском или арабском языке…

— Кучук кардешляр!.. [33]Братья! Я разговариваю на латинском, турецком, а также польском и украинском языке… — произнес он скороговоркой. Он торопился, подбирал слова, словно боялся, что ему помешают.

— И на польском тоже, прошу пана?! — переспросил второй воин, подъезжая на коне к Богдану.

— Да, да. Бардзо прошу пана жолнера… Я, естем…

И, шатаясь, шагнул навстречу всаднику. Силы покидали его. Сначала оперся на ружье, но покачнулся и упал на землю точно подкошенный, протянув руку к воину, заговорившему с ним на ломаном польском языке.

Солдаты соскочили с коней. Старший из них, назвавшийся Горфом, приблизился к лежащему Богдану, повернул его за плечо, чтобы заглянуть в обросшее и изможденное лицо. Горф, подбирая польские слова, старался выяснить, кто он.