А. Марченко - Диктатор

— Надо вывести его из Политбюро,— уверенно сказал Молотов как о чем-то решенном.

— А вот этого делать пока не следует,— возразил Сталин, сделав ударение на слове «пока».— Чем черт не шутит, может, товарищ Бухарин и прислушается к нашим советам. В противном случае пусть пеняет на себя.

— Как бы партия не обвинила нас в либерализме,— озабоченно сказал Молотов, поправив пальцем пенсне.— Слишком велики грехи у товарища Бухарина.

— Ничего,— уже миролюбиво произнес Сталин,— Мы не сторонники сразу пускать кровь. А что касается партии, то мы разъясним ей наше решение, думаю, что партия нас поймет.

Выждав, пока все разойдутся, Сталин дал знак Бухарину, чтобы он задержался. Бухарин с поникшей головой присел на стул. Он чувствовал себя разбитым и опустошенным. Голова гудела, пальцы дрожали. Не хотелось ни говорить, ни слушать.

Сталин сел напротив, спиной к окну и долго вглядывался в Бухарина, словно был уверен, что сможет изучить и распознать не только то, что написано на его лице, но все, что сейчас происходит в его душе.

— Вот видишь, Николай, чем заканчиваются нехорошие игры с партией.— Со стороны можно было подумать, что это отец ведет душеспасительную беседу со своим заблудшим сыном.— Партия этого не прощает. Партия — это не клуб болтунов и демагогов, это единая стальная монолитная организация, отторгающая от себя любых раскольников.

Бухарин, еще не остывший от проработки на заседании, плохо воспринимал слова Сталина, они скользили по поверхности его сознания. И потому он смотрел на говорившего Сталина рассеянным, отсутствующим взглядом.

— Ты слушаешь меня или витаешь в облаках? — осведомился Сталин,— То, что я говорю, тебе очень полезно усвоить.

Бухарин никогда не мог терпеть духовного насилия над собой, от кого бы оно ни исходило. В ответ на такое насилие он тут же ощетинивался и стремился сбросить с себя невидимые путы.

— Слушаю,— негромко отозвался он,— Но ты изрекаешь истины, которые известны любому школьнику. Заседание кончилось. Ты можешь хоть сейчас говорить нормальным человеческим языком?

Это взбесило Сталина, но он сдержал себя и лишь недовольно поморщился, усы его дернулись.

— Большое самомнение,— он укоризненно покачал головой.— Непомерные амбиции. Ты возомнил себя великим теоретиком. И думаешь, что партия без тебя пропадет. Партия и без нас с тобой будет жить и развиваться. Между прочим, я мог бы сейчас и не говорить с тобой. Все уже сказано на заседании. Но любое заседание страдает одним очень существенным недостатком: оно протоколируется. А между тем не все, далеко не все должно фиксироваться на бумаге… Бывают обстоятельства, при которых уместнее вести доверительный разговор с глазу на глаз.

— Ты жаждешь моей исповеди? — Бухарин тут же догадался, к чему клонит Сталин.— Но зачем тебе моя исповедь? Ты уже и так занес меня в списки людей, подлежащих повешению.

Сталин снова покачал головой, как это бывает, когда хотят уличить человека в неблагодарности.

— Ты плохой дипломат, Николай. И очень много говоришь, гораздо больше, чем следует политику. А господа Каменевы тебя продают.

— Иногда я думаю, имею ли я право молчать? — задумчиво, будто самому себе задал вопрос Бухарин.— Не есть ли это недостаток мужества?

— Молодые красивые женщины совсем заморочили тебе голову,— прозрачно намекая на любовные увлечения Бухарина, сказал Сталин.— Кому нужно мужество человека, который ложится на рельсы, зная, что через секунду будет раздавлен несущимся на всех парах поездом?

— Я и раньше догадывался о твоей тактике, Коба,— глухо сказал Бухарин.— В ней нет ничего нового. Все единовластные правители во все времена прибегали к ней. Помнишь, на Двенадцатом съезде ты обнимался с Каменевым и Зиновьевым, чтобы вместе свалить Троцкого? Позже ты столкнул лбами меня и Зиновьева. Потом, когда ты решил, что пришла пора свалить Каменева и Зиновьева, тебе понадобились я и Рыков. Рыкову ты сказал: «Давай будем как два Аякса. Руководить будем вдвоем». Теперь ты хочешь свалить и меня.

Сталин совсем закусил удила, уязвленный неприятным для него напоминанием Бухарина:

— Дело не в личностях. Я борюсь не с теми, кто против товарища Сталина. Я борюсь с теми, кто против Ленина, против партии, против ленинизма. Ты не можешь не помнить, что два года назад я просил пленум освободить меня от поста Генерального секретаря. На том основании, что оппозиция разбита и теперь на этом посту, как и завещал Ленин, уже не нужно иметь такого крутого человека, как Сталин. Разве я не говорил, что партия от этого только выиграет? Разве ты можешь упрекнуть меня в неискренности?