А. Марченко - Диктатор

Лариса как могла успокаивала его, старалась помогать в работе — перепечатывала правленные им материалы, подбирала литературу в библиотеке. Однако ее деятельная, общительная натура требовала более активной жизни. Она начала подыскивать себе работу.

Когда Лариса показала Андрею объявление о том, что в Промышленную академию требуется секретарь-машинистка, его реакция была неожиданной для нее. Ему было гораздо спокойнее, если бы она все время была дома, при нем, без друзей и подруг, которые конечно же досаждали бы ей расспросами о ее прошлом, в то время как это самое прошлое следовало скрыть. Кроме того, он элементарно ревновал ее ко всем мужчинам, отнюдь небезосновательно опасаясь ее успеха у них. Он честно сказал об этом Ларисе. Та рассмеялась и, порывисто обняв его, крепко расцеловала.

— Никто и никогда не переманит меня к себе! — воскликнула Лариса.— Ты же моя первая любовь.— Немного подумала и добавила с грустью: — И последняя.

Андрей стиснул ее в объятиях:

— Это правда?

— Я не предательница,— тихо ответила она.

Андрей смотрел на нее восторженно и нежно, но подумал о том, что в отделе кадров академии ее будут долго и дотошно проверять. Всю эту адскую, скрытую от людей механику, разработанную с завидной тщательностью и порой доведенную до полного абсурда, он хорошо знал. Пошлют запросы всюду — и где родилась, и где воевала, и где работала, будут дотошно выяснять социальное происхождение не только отца и матери, но и дедушек, бабушек, братьев и сестер, тетушек и дядюшек, а если таковых нет в живых, то где похоронены, и не дай Бог, чтобы хоть в десятом колене обнаружился даже самый захудалый предок-дворянин! Не успокоятся, пока не выяснят национальность всех, кто попал в круг их дьявольского внимания; пока не удостоверятся, что она воевала именно в рядах Красной Армии, а не у батьки Махно, или у атамана Григорьева, или у Петлюры; пока не будут в точности знать, что ни в какой партии, кроме большевистской — ни в кадетской, ни в эсеровской, ни в анархистской, не состояла, а если вообще беспартийная, то какой партии сочувствует; пока не убедятся, что в оппозициях, фракциях, группах и группировках, идущих против генеральной линии партии, не участвовала; пока не определят, что никогда не проживала за границей и не имеет там ни близких, ни дальних родственников,— пока все это и многое другое не станет достоянием их всевидящих глаз и всеслышащих ушей, они не успокоятся и будут с упоением и рвением добывать все эти свидетельства ее полной беспорочности. Потом подошьют в ее личное дело множество справок, документов, ответов на запросы… Чтобы, наконец поставив последнюю точку, отправить личное дело на хранение и приняться за очередную жертву.

— Тебе придется заполнять анкету со множеством убийственных вопросов, писать свою биографию. Очень прошу тебя не указывать ничего о плене и о Котляревской. Прости, я толкаю тебя на сокрытие правды, но поверь, иначе перед тобой закроют все двери. Как и передо мной,— глухо сказал ей Андрей.

Лариса весело взглянула на него:

— Ты принимаешь меня за дурочку? Я им не доставлю такой радости, этим Пинкертонам. И не позволю глумиться над собой.

Больше они не касались этой темы. Лариса съездила в Промышленную академию на Ново-Басманную, сдала все документы. В отделе кадров ее приняли преувеличенно приветливо, сказав, что о своем решении они известят ее письменно или по телефону.

…И вот настал день, когда у Андрея произошла первая встреча с Мехлисом. Когда секретарша позвонила ему, Андрей совершенно растерялся. Даже на фронте он не испытывал такого постыдного чувства. Он помчался в туалет, чтобы взглянуть на себя в зеркало, и не узнал себя в хмуром, бледном, взъерошенном человеке; лихорадочно причесал непослушные, давно не стриженые волосы, с ужасом взглянул на помявшиеся брюки. Поправив галстук, он едва ли не бегом направился в кабинет Мехлиса.

Секретарша, уже немолодая, строго одетая дама, молча указала ему на стул в приемной. И едва напольные часы в деревянном корпусе пробили одиннадцать, она, гордо неся свою плоскую фигуру, скрылась за дверью кабинета. Вскоре она вышла оттуда и торжественно, будто одаряя Андрея высшей наградой, изрекла:

— Лев Захарович ждет вас!

Андрей поспешно и несмело вошел в большой кабинет и остановился у двери. Узкое, хищноватое лицо, черная шевелюра. Мехлис сидел за громоздким столом и потому казался совсем маленьким, каким-то игрушечным. Андрей негромко поздоровался, не решаясь подойти к столу.