А. Марченко - Диктатор

— А мы не будем прислушиваться к воплям такого рода лжепророков. Мы пойдем своим путем. История нас рассудит. Впрочем, все, о чем мы с вами тут говорим, мало подходит для нашего застолья.

Сталин встал со своего места.

— Если товарищ Грач сыт и у него нет больше желания продолжать наш диалог, то не смею больше задерживать,— почему-то улыбаясь, сказал Сталин. Можно было подумать, что вся эта затянувшаяся беседа полностью удовлетворила его и вернула ему хорошее настроение.

— Спасибо, Иосиф Виссарионович,— слегка склонил голову Тимофей Евлампиевич.— Рад был увидеть живого товарища Сталина. И извините за прямоту. Я ведь от чистого сердца.

— Бывает, и преступления совершаются от чистого сердца,— все еще улыбаясь, сказал Сталин.— Но вам я верю.

— Прощайте, Иосиф Виссарионович…

— К чему такое грустное слово? — возразил Сталин,— Я хочу сказать вам «до свиданья». И надеюсь, это у нас с вами не последняя встреча. Не пропадайте надолго, товарищ Грач,

И они расстались. Но и тогда, когда машина неслась по знакомому шоссе, и тогда, когда, уже в сумерках, она промчалась через мост и въехала в Старую Рузу, и даже тогда, когда Тимофей Евлампиевич остался в доме один и зажег лампу, присев в кресло, он все еще никак не мог поверить в то, что остался на свободе.

И только сейчас он вспомнил, что забыл заехать к Андрею или позвонить ему, как обещал.

«Завтра же рано утром схожу на почту и позвоню,— решил он.— А то они там с ума сойдут».

Народное поверье издревле связывает изменения в жизни людей с приходом Нового года. И хотя Андрей обычно не принимал во внимание всяческие приметы и даже насмехался над ними, на этот раз вынужден был поверить, что иногда они все же могут сбываться.

И в самом деле, в редакции «Правды» в наступившем году появился новый шеф — Лев Захарович Мехлис. Сотрудники редакции уже были наслышаны о нем как о человеке очень крутого, «сталинского» нрава, пользующемся особым доверием у Сталина и одно время состоявшем у него в должности помощника. Совмещая свои новые обязанности с постом заведующего отделом печати Центрального Комитета партии, Мехлис немедля принялся за перестройку «Правды», заявив, что главный рупор партийного штаба призван быть более боевым, напористым, действенным в пропаганде генерального курса партии и в борьбе со всяческими оппортунистами. И, как обычно это делается в подобных случаях, начал с перетряски кадров.

Приезжая в редакцию, он первым делом вызывал к себе нескольких сотрудников и, принимая их по одному, обрекал остальных на длительное и мучительное ожидание в своей приемной. Надолго выключая людей из рабочего ритма, он, казалось, ничуть не тревожился о том, что это может привести к нарушению графика выпуска газеты.

Вряд ли кто из сотрудников редакции ожидал вызова к Мехлису с такой тревогой и волнением, как Андрей. Ему чудилось, что Мехлис знает во всех деталях, вплоть до интимных, его биографию, знает, что Лариса была в плену у белых и каким-то чудом вырвалась из него, и уж конечно же осведомлен о вызове его отца на дачу к Сталину. Опасения его усилились еще и потому, что все сотрудники его отдела уже побывали у нового шефа и теперь доверительно обменивались своими впечатлениями, стараясь всячески подчеркнуть якобы понравившиеся им черты характера Мехлиса. Об Андрее же будто бы забыли. Это держало его в постоянном напряжении: ночи он проводил почти без сна, ненадолго забываясь в зыбкой полудреме, порой вскакивал с постели, пугая Ларису, и подолгу курил на кухне. Он похудел, осунулся, потухшие глаза в окружении черных обводов безжизненно смотрели на окружающих, вызывая у них немые вопросы. Прежде коллеги по работе завидовали его выдержке, даже невозмутимости в самых сложных ситуациях, умению не впадать в уныние и тем более паниковать. Теперь же он преобразился у них на глазах. Он все больше напоминал человека, который ни на минуту не забывает о грозящей ему опасности и потому постоянно насторожен, подозрителен и задерган своими переживаниями. Это состояние отражалось и в нервной, отрывистой речи, и в его походке, прежде уверенной, твердой, по-мужски красивой, а теперь какой-то подпрыгивающей и жалкой.

Каждую минуту он ожидал неприятностей, страшных и непоправимых. Ждал, когда входил в кабинет редактора своего отдела, предчувствуя, что тот сообщит ему о немедленном увольнении; ощущал тревогу, когда кто-либо из друзей излишне внимательно смотрел ему в лицо, как бы не решаясь сказать о том, что касалось его судьбы; ждал подвоха, услышав звонок телефона, от которого стал вздрагивать как от удара хлыста.